Трибун кивнул, будто лишний раз убедился в истинности полученных рапортов.

— Не из джиннов, ничего похожего. Поуэльф и полу… кто?

— Вот уж не эльф, — рассердилась Инос. — Имп и джотунн.

— Кто жег твое лицо и почему?

— Это мое дело и тебя не касается.

Он равнодушно пожал плечами, словно спросил мимоходом.

— Ты якшаешься со шпионами, шляешься в компании джиннов, значишься в этих подложных документах… Для дамы это многовато, как бы с тобой не случилось чего похуже…

— Еще не полдень, — спокойно ответил Азак.

— Что из этого? — повернулся к нему трибун.

— В полдень нас будет искать здесь некий вельможа. В твоих интересах попридержать свое любопытство до полудня, трибун.

— Неужели я выгляжу кретином? — скрестил на груди руки трибун. — Ты ничего не добьешься, оскорбляя меня.

— Если бы паспорт действительно был фальшивкой, как ты уверяешь, нас давно заковали бы в цепи. Документы необычны, согласен, но это уж не твоя забота. Просто потерпи до полудня. Я не стану уверять, что тебе ответят на все твои вопросы, но допрашивать нас тебе наверняка не позволят. — И Азак, копируя трибуна, тоже скрестил на груди руки.

В путешествии он основательно пропылился и пообтрепался, сквозь прорехи одежды коегде виднелось покрытое рыжими волосками тело, но султан Араккарана хорошо разбирался в интригах и мастерски умел вести их. И он верно угадал, что трибун все еще сомневается в шпионских намерениях приезжих, хоть и очень хочет доказать их вину. Джинны сейчас были желанной добычей, но война пока еще не объявлена, и с этим приходилось считаться. Трибун, не только ловкий, но достаточно толковый человек, не мог не понимать, что ничьим донесениям нельзя верить.

Инос вконец извелась; ей казалось, что полдень давно прошел, а определить время по солнцу мешали тучи. Минуты текли, а сенатора все еще не было. Причин для задержки было предостаточно: он мог не получить ее письма, сенатора могло не оказаться в городе; в конце концов, он мог просто не поверить ее письму, посчитать его фальшивкой и сжечь. Хуже, если сенатор передал письмо тайной полиции, заботясь о собственной безопасности, а этот трибун всего лишь ломал перед ней комедию.

Но, несмотря ни на что, искра надежды продолжала теплиться в сердце Инос.

— У тебя есть сомнения, писец?

— О, никаких, — ответил лысеющий парень и швырнул свиток пергамента на стол.

— Отлично, — воскликнул трибун и обратился к центуриону: — Обыскать их.

Центурион вложил меч в ножны и знаком приказал двум легионерам сделать то же самое. Все трое подошли к Азаку. Султан только злобно сверкал глазами, но не сопротивлялся, пока они шарили по его карманам и поясу. Кошельки с заркианским золотом звякнули по крышке стола, рядом легли оба кинжала и пара тонких стилетов, о которых Инос и не подозревала.

Той же процедуре подверглись затем и остальные трое джиннов: Чар, Варрун и Джарким.

Покончив с мужчинами, трибун уставился на Инос.

— При вас есть какоелибо оружие или бумаги?

— Никаких.

— Поклянитесь в этом Богами Правды.

— Клянусь.

— Ладно. Теперь приступим. Начнем вот с этого, — кивнул он на Чара.

Два легионера вцепились в джинна, заломили ему руки за спину, впечатав лицом в стену, а центурион с большим знанием дела врезал рукой его по почкам и лягнул по лодыжке. Не выдержав, Азак рванулся вперед и замер на полушаге, остановленный частоколом острых клинков.