Фостию еще не доводилось видеть ее растерянной, и он не знал, как себя вести в подобной ситуации.

— Я тоже не думал. — Он знал, что у него на лице сейчас дурацкая ухмылка, но ничего не мог с собой поделать. — Но я рад, что это произошло.

— Конечно, рад! — Оливрия сверкнула глазами. — Мужики всегда этому радуются. — Потом она немного смягчилась и на мгновение коснулась его руки. — Я вообще-то не сержусь по-настоящему. Посмотрим, что будет дальше, вот и все.

Фостий-то знал, чего ему хотелось в будущем, но у него хватило ума понять, что откровенное признание сделает осуществление его желаний менее вероятным.

Поэтому он сказал:

— Плоть трудно игнорировать.

— Разве? — Оливрия оглянулась на лавку башмачника. — Если мы… словом, если мы надумаем сделать это снова, то нам стоит поискать местечко получше. У меня каждую секунду сердце в пятки проваливалось.

— Знаю. У меня тоже. — И все же страх им не помешал. Подобно Оливрии, Фостий знал, что ему тоже предстоят напряженные размышления. По всем фанасиотским стандартам они только что совершили серьезнейший грех, однако Фостий себя грешником не ощущал. Как раз наоборот — он ощущал расслабленность и счастье и был готов встретить все, что обрушит на него мир.

Оливрия, должно быть, извлекла мысль прямо из его головы, потому что сказала:

— Можешь не тревожиться насчет ребенка, пока луна не пройдет все фазы.

Эта фраза отрезвила Фостия. Ему самому не надо беспокоиться о возможной беременности, но если у Оливрии начнет расти живот, то что сделает Ливаний? Он может заставить их пожениться, если такой брак укладывается в его планы. Но если нет… Он может повести себя подобно любому разгневанному отцу и избить Фостия до полусмерти, а то и вовсе убить. Или отдать его в руки церковников.

Фанасиотские священники весьма косо поглядывали на плотские утехи. Они могли придумать ему такое наказание, которое заставило бы Фостия пожалеть о том, что Ливаний не разобрался с ним сам, — к тому же оно получит одобрение почти всех горожан, что лишь добавит Фостию унижения.

— Что бы ни случилось дальше, я позабочусь о тебе, — сказал он наконец.

— И как ты предполагаешь это сделать? — поинтересовалась она с трезвой женской практичностью. — Ты даже о себе позаботиться не можешь.

Фостий вздрогнул. Он знал, что она говорит правду, только больно, когда в правду тыкают носом. Сыну Автократора никогда по-настоящему не приходилось заботиться о себе. О нем заботились просто из-за факта рождения в императорской семье.

Здесь, в Эчмиадзине, о нем тоже заботились — как о пленнике.

Так что он потерял гораздо меньше свободы, чем могло показаться с первого взгляда.

Крисп в свое время настоял, чтобы он изучил логику. И Фостий увидел лишь одно возможное решение:

— Мне надо бежать. Если хочешь, я возьму тебя с собой.

Едва слова сорвались с его губ, он понял, что их следовало оставить в голове. Если Оливрия просто посмеется над ним, то это можно пережить. Если же она передаст слова Фостия отцу, последствия окажутся в тысячу раз хуже.

Но она не стала над ним смеяться.

— Даже и не пробуй. Тебя просто поймают, и второго шанса уже не представится.

— Но как я могу здесь оставаться? — воскликнул он. — Даже при самых лучших обстоятельствах я… — он запнулся, но все же договорил:

— …я не фанасиот и вряд ли им стану.