— Я стояла… Впереди была тётя Глаша… Потом…

Она замолкла, растерянно моргая.

— Не помню…

— Попробуй ещё раз, малышка. Не торопись.

Я очень осторожно коснулся её сознания Императорской волей, не приказывая, не давя, а просто подталкивая. Давая опомниться и успокоиться.

Глаза девочки расширились. Она что-то вспомнила.

— Был дядя! — выпалила она. — Худой такой, молодой! Глаза странные будто прозрачные. Подошёл, попросил подержать карточку… Сказал, что хочет посмотреть… Я дала, а он… он…

Маша нахмурилась, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание.

— Он что-то сказал… одно слово… Забудь! Во! И я всё забыла!

— Я не ошиблась? — уточнила Анфиса. — Не зря же вас отвлекла?

— Ты молодец, — похвалил я девушку. — Ты мне очень помогла.

Похоже, в Угрюме появилась крыса, И похоже, эта крыса ещё и маг.

Глава 11

Он никогда не любил своё имя. Иуда. Какая мать назовёт так ребёнка? Его мать назвала. Словно проклятие наложила с первого дня жизни, обрекла на предательство и ненависть окружающих. Представлялся он всегда Ульяном — это звучало обычно, не вызывало брезгливого оскала на лицах собеседников.

Мать никогда не скрывала, что он был ошибкой. Плод случайной связи с человеком, которого она презирала. Каждый взгляд, каждое слово источали яд. «Иуда, принеси воды», «Иуда, убери за собой», «Иуда, исчезни с глаз моих» — эти фразы врезались в его память острее любых побоев. А побои были. За разбитую чашку, за громкий смех, за само его существование.

В детстве сверстники травили его с особой жестокостью. «Крыса идёт!» — кричали они, завидев его на улице. Камни летели в спину, плевки — в лицо. Он научился драться раньше, чем читать. Научился ненавидеть раньше, чем любить. К десяти годам его сердце превратилось в кусок льда, а душа — в выжженную пустыню.

Воровать он начал рано. Сначала еду — выживать как-то надо было. Потом деньги. К пятнадцати освоил все воровские премудрости: вскрывал замки, резал кошельки, обчищал карманы зазевавшихся купцов. Попался в восемнадцать на краже из лавки ювелира. Приговор — десять лет каторги в рудниках.

Каторга сломала бы любого, но он выжил. На третий год, когда обвал в шахте похоронил половину их артели, он лежал под завалом и чувствовал, как жизнь утекает с кровью из пробитого бока. Тогда что-то сломалось внутри — не тело, а какая-то невидимая преграда в сознании. Он посмотрел в глаза надсмотрщику, пришедшему добить выживших, и приказал: «Помоги». И тот помог. Просто вытащил его и перевязал раны, словно послушная марионетка.

Старый каторжник Семён, бывший преподаватель Тверской академии, осуждённый за растрату, объяснил ему позже: «Месмеризм, парень. Редкий Талант, особенно в такой форме. Можешь туманить разум, внушать простые команды. Но осторожнее — на сильных магов не подействует».

После освобождения он осел в Покрове. Там познакомился с Митькой Косым — мелким карманником с золотыми руками и куриными мозгами. Вдвоём они неплохо промышляли: он отводил глаза жертвам, Митька чистил карманы. Жизнь текла сносно, пока не началась эта чертовщина с Бздыхами, и всех чужаков не выгнали за городские стены.

Когда ворота города захлопнулись перед носом, они подались к Сергиеву Посаду и вскоре оказались среди тысяч таких же неудачников в лагере беженцев. Голод, холод, страх — знакомая триада. Но тут подвернулся этот Угрюм с его обещаниями защиты и крова. Он не был дураком отказываться от шанса выжить, хотя вся эта благотворительность вызывала только презрение. Лохи всегда остаются лохами — раздают своё добро направо и налево, а потом удивляются, когда их обирают до нитки.