Я мог бы сказать ему, что это похоже на какой-то яд, но он, наверное, и сам уже сообразил. Плечо успело онеметь, прежде чем я смог встать, развернуться и запустить ножом в темное лицо за духовым ружьем у дальнего края ямы. Промазал. Еще один дротик ударил меня в грудь, маленький, черный, длиной в полпальца.

— Дерьмо.

Третий — и я рухнул поверх собственного меча, не в силах поднять голову. Конечно, можно говорить, что броня в любую жару не помешает, но в ней я бы бежал медленнее Лейши.

Люди попрыгали в яму и выволокли нас оттуда, словно мясо, связав веревками, конечности бессильно волочились. С мечом в руках не так трудно бороться со страхом, но когда ты беспомощен и отдан на милость людям, для которых твоя боль — долгое, единственное и слегка приевшееся развлечение, не испугаться может только безумец.

Двое держали меня за руки, а тот, что стрелял, шагал рядом с моими волочащимися по пыли ногами, которые были по колени в крови и облеплены грязью. Существо оказалось девчонкой лет одиннадцати, тощей, как скелет, дочерна загорелой. Она ухмылялась и замахивалась на меня духовым ружьем.

— Дротики гулей. Из Кантанлонии.

Голос у нее был высокий и чистый.

— Трудно достать, между прочим, — сказал один из тащивших меня. — Зря на тебя тратили.

Они волокли нас метров триста до своего лагеря. Наши лошади были уже там, их привязали к ограде. Они рвались на привязи, нервничали и, наверное, страдали от жажды. Лагерь, похоже, являлся временным, с несколькими покосившимися хибарами даже в более плачевном состоянии, чем у источников Каррод, еще здесь были повозка и несколько бочек для воды, пара цыплят и — в самой середине — четыре толстых шеста, вкопанных в землю. Весьма характерно для Плохих Псов — тратить больше материалов и усилий на орудия пыток, чем на собственное жилье.

Я насчитал человек тридцать, таких же разных по своему облику и происхождению, как мои дорожные братья, разве что здесь преобладали темноволосые. Лицом спанийцы, более старого и чистого типа, чем в прибрежных районах, по большей части тощие, опасные на вид. По моим прикидкам, мы прикончили пятерых. Никого со свежими ранами вроде не было.

Двое привязали Солнышко к одному из столбов, затем вернулись за мной. Остальные смотрели, или ели, или рылись в наших пожитках, или делали все это разом.

Несколько человек тянулось к коробочке у меня на бедре, но тут же теряли интерес, и никто не посягнул на большее, чем толчок или пинок, словно им хотелось сохранить нас живыми и здоровыми до начала веселья.

— Это Йорг Анкрат, — сказал им Солнышко. — Король Высокогорья Реннер, внук графа Ганзы.

Плохие Псы не удосужились ответить, лишь привязали нас крепче и занялись своими делами. Ожидание — часть мероприятия. Дать напряжению возрасти, подняться, как тесто в кадушке. Солнышко продолжал говорить, рассказывал им, кто я такой, кто он такой и что будет, если нас не отпустят. Девчонка подошла поглазеть на нас. Она протянула руку — на ладони копошился большой жук, стремясь вырваться.

— Мутант, — произнесла она. — Лапки посчитайте.

Их было восемь.

— Гадость какая, — сказал я.

Она оторвала две лапки. Жук был достаточно здоровый, чтобы я услышал треск отрываемых конечностей.

— Так-то лучше.

Она отпустила его, и жук быстро уполз.

— Ты убил Санчу, — заявила она.

— Того здоровяка-идиота?

— Да. Он мне не нравился.

Мужчины разожгли костер на почерневшей площадке между шестами. Маленький такой, в Иберико плохо с древесиной.

— Он король Высокогорья Реннер! — кричал Солнышко. — У него целые армии!

— Ренар, — поправил я.