- Ну что ж, тогда тебе нет нужды объяснять. - Тут я спохватился и стал молоть всякую чепуху насчет кротости императора, доброты епископа Георгия и красоты пейзажей в Каппадокии: могло статься, что Оривасий был тайным осведомителем. К счастью, тут появился камергер и возвестил о прибытии императора. В спешке я покинул зал, чтобы занять свое место за столом.

Я так подробно описал эту встречу с Оривасием, потому что ему впоследствии было суждено стать моим лучшим другом. Однако в Макелле я с ним больше не встречался - по крайней мере, я этого не помню. Позднее он сказал мне, что никогда не видел такого напуганного юноши.

Когда я заявил ему, что, как мне помнится, держал себя спокойно и вполне владел собою, Оривасий в ответ просто рассмеялся:

- Я был уверен, что ты на грани безумия, даже принял тебя за эпилептика.

- А что ты подумал о Галле?

- Вот он-то как раз казался совершенно спокойным. Он произвел на меня тогда самое благоприятное впечатление.

- А Галл как раз и свихнулся.

- Я не претендую на непогрешимость.

Люди всегда ошибаются в оценке впечатления, которое они производят на окружающих. Тем не менее в одном Оривасий оказался прав: я действительно был насмерть перепуган.

Моя аудиенция с императором состоялась в последний день его пребывания в Макелле. С самого утра епископ Георгий готовил нас с Галлом к этой встрече. Он волновался не меньше нас, ведь и его карьера висела на волоске.

Галл был допущен к священной особе императора первым. Помню, те полчаса, которые он провел с Констанцием, я молился всем богам, каких только мог припомнить: даже в те времена я был эклектиком!

Наконец настал и мой черед. За мной явился одетый в роскошные одеяния гофмаршал, показавшийся мне палачом. Епископ Георгий скороговоркой благословил меня, а гофмаршал дал последние наставления, как подходить к императору и какими ритуальными словами его приветствовать. Мне показалось, будто меня куда-то несет, и всю дорогу я снова и снова повторял про себя слова приветствия, пока не очутился лицом к лицу с императором.

Констанций сидел в апсиде зала не на троне, а на обычном стуле. Рядом с ним стоял Евсевий, он держал в руках ворох каких-то бумаг. У ног Констанция на табурете с самодовольным видом восседал Галл.

Не знаю, как мне удалось произнести приветствие: заученные слова слетали с губ сами собой. Констанций оглядел меня долгим проницательным взглядом и более не смотрел в мою сторону на протяжении всей аудиенции. Он был из тех, кому трудно смотреть людям прямо в глаза, - и дело тут не в трусости или нечистой совести. Мне это тоже свойственно. Любому правителю неприятно читать в глазах подданных испуг, корысть или алчность, а тем более сознавать, что одним своим существованием он внушает животный страх. Констанций часто поступал дурно, но чужая боль не доставляла ему удовольствия. В этом отношении он был выше таких, как Калигула или Галл.

Констанций заговорил быстро и бесстрастно.

- Нам было приятно узнать об успехах в учении нашего благороднейшего брата Юлиана. Епископ Георгий доложил нам, что ты желаешь готовиться к рукоположению в священный сан. - Он сделал паузу, но не для того, чтобы дать мне высказаться, а чтобы придать больший вес тому, что намеревался сказать; я просто онемел, а Констанций продолжал: - Тебе следует знать: твое желание посвятить себя Богу нас радует. Не так уж часто члены императорской фамилии удаляются от мира, но Господня благодать вообще не часто нисходит на смертных. - И тут меня осенило: так вот какая темница ждет меня! Паук искусно сплел свою паутину: я обречен стать священником, поскольку в рясе не смогу претендовать на власть. - Епископ Георгий говорит, что ты глубоко проник в сущность споров, которые, к нашей печали, раздирают святую церковь, - продолжал Констанций. - Он заверил меня, что, изучая богословие, ты познал истину и, как все истинно верующие, считаешь, что Бог-сын подобен Богу-отцу, но не един с ним.