— Понимаете ли, я не люблю Нью-Йорк. Я из Вермонта.

Хэй поспешил переменить тему разговора, какой бы заманчивой она ни была. Все-таки адмирал был героем, сотворенным Маккинли, и порочить его — все равно что порочить администрацию.

— Как вы полагаете, сколько нам понадобится времени, чтобы совладать с бунтовщиками на Филиппинах?

Трудно было сказать, улыбается ли адмирал за своими громадными усищами, похожими на снежную тропинку на его застывшем лице.

— Целую вечность, наверное. Понимаете ли, они нас ненавидят. Да и поделом. Мы обещали их освободить, но не сдержали слова. Теперь они сражаются с нами за свою свободу. Это все так просто.

Рузвельт едва сохранял спокойствие.

— Вы не считаете, что Агинальдо и его убийцы поставили себя вне закона?

Адмирал смотрел на Рузвельта почти осуждающе.

— Агинальдо был нашим союзником, когда мы воевали с испанцами. Он был моим союзником. Он очень умный парень, и вообще филиппинцы гораздо способнее к самоуправлению, чем, скажем, кубинцы.

— Именно такой будет в следующем году позиция демократов, — сказал Рут.

— Проклятые предатели! — взорвался Рузвельт.

— О, не думаю, что вы правы, — тихо сказал Дьюи. — Здравый смысл тоже кое-чего стоит, губернатор.

В дверях вновь возник Эйди.

— Адмирал Дьюи, репортеры ждут вас в кабинете министра.

— Благодарю. — Дьюи повернулся к Рузвельту. — Так вы согласны со мной, что, если говорить о президентстве, нам следует выжидать, пока народ нас не призовет?

Сдавленный крик Рузвельта был ему ответом. Любезно улыбнувшись, адмирал Дьюи распрощался с тремя государственными мужами. Когда дверь за ним закрылась, Хэй и Рут залились непристойным смехом, а Рузвельт троекратно стукнул ладонью по столу государственного секретаря.

— Величайший болван из всех флотоводцев, — выдавил он наконец.

— Говорили, что Нельсон тоже был не семи пядей во лбу, — задумчиво сказал Хэй; замешательство Рузвельта было ему приятно, потому что именно он приписывал себе все заслуги за славные победы Дьюи и его продвижение по службе.

— Будем надеяться, — сказал Рут с легкой тревогой в голосе, — что, разговаривая с журналистами, он будет помалкивать насчет Филиппин. Будем также надеяться, — тут он расплылся в улыбке, — что он не забудет сказать им про дом.

— Да он просто не в своем уме, — воскликнул Рузвельт. — Раньше я этого не замечал. Конечно, он слишком стар.

— Мы с ним одних лет, — мягко заметил Хэй.

— Вот именно! — протрубил Рузвельт, пропустивший слова Хэя мимо ушей.

— Однако в данный момент Дьюи вероятно может быть выдвинут в президенты демократической партией.

— И Маккинли снова победит, — сказал Рузвельт. — Кстати, джентльмены, меня совершенно не интересует в будущем году пост вице-президента. Если меня выдвинут, предупреждаю вас, я откажусь.

— Милый Теодор, — на лице Рута сверкнула улыбка, похожая на луч солнца, отраженный арктическим льдом, — никто и не рассматривает вас в качестве возможного кандидата, потому что — разве это не очевидно? — вы не годитесь для этой должности.

Ну вот, подумал Хэй. Теперь Теодор расколет партию и мы потеряем штат Нью-Йорк.

Но Рузвельт стоически выдержал удар.

— Я знаю, меня считают чересчур молодым, — произнес он еле слышно, что было для него нехарактерно, — да к тому же с моей репутацией реформатора я не по душе Марку Ханне и ему подобным…

— Губернатор, никого не пугают ваши реформы.