Гора и память — это не так уж много, подумал Хэй, но зато какую жизнь прожил Кинг! Пока Адамс и Хэй сидели за письменными столами, читали, писали или суетились на периферии власти, Кинг обследовал и нанес на карту американский Запад и вдохновенно описал этот новый мир, который он открыл, не говоря уже о залежах полезных ископаемых, которые будут добывать другие. Адамс был настолько захвачен Кингом и его идеями, что сбежал из Гарварда на дальний Запад вместе с Кингом, путешествуя и пробуя на вкус суровую жизнь на лоне природы. В более поздние годы они часто путешествовали вместе, а недавно побывали на Кубе. Оба пылали страстью к полинезийским женщинам, «девушкам с кожей темного золота», как они загадочно именовали эти вполне осязаемые видения, недоступные Хэю. В 1879 году Кинг стал директором Геологического Бюро Соединенных Штатов, созданного в немалой степени ради него при всемерной поддержке сенатора Джеймса Г. Блейна, который был не слишком обрадован, когда в романе «Демократия», написанном, предположительно, одним из Червей, его изобразили в виде продажного сенатора Рэтклиффа. Хэй часто задумывался над тем, что Адамс каким-то образом, инстинктивно что ли, навредил обожаемому им человеку, которому он к тому же больше всех завидовал. В 1880 году Кинг вынужден был покинуть этот единственный пост, о каком когда-либо мечтал; постепенно он вошел в жизнь Джона и Клары Хэй, и с тех пор крайне разборчивые в своих привязанностях сердца Пяти Червей бились, как одно, пока Клоувер Адамс не приняла цианистый калий и вместо Пяти Червей осталось Четверо. Совсем скоро, с грустью подумал Хэй, глядя, как апрельское солнце отражается в лихорадочных глазах Кинга, останутся Трое, затем Двое, Один, ни одного. Почему?

Ответил Кинг, словно заглянув в мысли Хэя.

— Когда в тот день в Центральном парке я лишился рассудка в клетке со львами, я мог поклясться, что увидел Бога; он явился ко мне в виде громадной пасти с острыми клыками, голодный, готовый меня сожрать. Вот зачем мы существуем, подумал я, — чтобы служить ему пищей. Потом какой-то негр, чей-то слуга из дома на Мэдисон-авеню рассердил меня, и я его ударил. В клетке со львом насилие вполне объяснимо, особенно в присутствии Создателя, готового тебя сожрать, и полиция забрала меня в состоянии крайнего возбуждения и поместила в Блумингдейлскую клинику…

— Это было на праздник Хэллоуин, — заметил Адамс, смакуя сакральную историю. — А потом в феврале мы уехали на Кубу. Там львов не было.

— Да, но пасть всегда где-то рядом и ждет своего часа. Она вечно голодна. А что Теодор, он так же невыносим и на посту вице-президента?

— Я искренне надеялся, что это имя не будет упомянуто в священный для нас день, — сказал Адамс. — Удача всегда шествует рядом с Теодором, неуклонно и, я бы даже сказал, неумолимо, как Чикагский экспресс.

— Он слегка поутих, — справедливость была девизом Клары. — Вы не можете ему в этом отказать, Генри.

— Просто у него стало меньше поводов поднимать шум. — Хэя приятно поразило сдержанное достоинство инаугурационной речи Рузвельта в сенате, произнесенной во время краткого затишья после очередной отвратительной обструкции. В этой пропахшей сигарным дымом палате, пока утомленные сенаторы подремывали, Рузвельт принял присягу вице-президента; а затем он начал говорить загадочные вещи о великих делах, которые предстоит совершить нынешнему поколению американцев.