И как бы в соответствии с этим пришедшим ему на ум образом и подчеркивая его, Мэдисон-сквер взорвалась в буквальном смысле этого слова. Блэз рухнул на колени, а Хэпгуд осел на тротуар с ним рядом. Звуковая волна ударила в них, как прибой на мысе Монток на Лонг-Айленде. Оркестр замолк. Послышались крики, загудели сирены скорой помощи. Воздушный шар завис над их головами и начал медленно опускаться. Электрические огни по-прежнему грозили трестам, хотя несколько транспарантов были брошены на мостовую: люди в панике бежали с площади, где произошел взрыв.

— Анархисты! — Хэпгуд вскочил на ноги; прежде всего он был репортер, херстовский репортер.

В холодном осеннем воздухе появился едкий запах; скорее всего, пороха, решил Блэз. Хэпгуд и он, как бравые солдаты, побежали навстречу бегущей толпе. Пусть другие спасаются бегством; они идут в бой.

Пожарные прибыли в тот момент, когда Блэз и Хэпгуд нашли место взрыва, маленькую чугунную мортиру, внутри которой разорвалась бомба-фейерверк, что вызвало взрыв еще десятков таких же бомб. В близлежащем здании вылетели стекла. Осколки разлетелись, подобно бесчисленным смертоносным пулям, поразив десятки мужчин, женщин и детей. Некоторые стояли с окровавленными лицами и кричали, другие в зловещих позах застыли на мостовой. Блэз смотрел на мужчину, распростертого на мостовой лицом вниз с раскинутыми в стороны руками; в его шею вонзился похожий на бриллиант осколок стекла, наверняка задевший позвоночник. Его удивило, что не было крови, только поблескивающее в свете уличного фонаря стекло и прорезанная им рана, похожая на прорезь в почтовом ящике, в которую кто-то попытался засунуть начертанное на стекле послание.

— Сколько убитых, раненых? — Блэза радовало, что он сохранил хладнокровие, и подумал, что ничего сверхтрудного Рузвельт не совершил на холме Сан-Хуан. Все свершилось шокирующе быстро и очень глупо.

— Около сотни, полагаю. — Хэпгуд вынул блокнот, он писал и одновременно смотрел по сторонам, пока полиция и пожарные не оттеснили их с места взрыва.

Херст сидел за своим наполеоновским столом; он отказался, теперь по-видимому навсегда, от костюмов в клетку и ярких галстуков того времени, когда он изображал принца Гала. На нем был черный сюртук, черный галстук-бабочка и белая рубашка. Ноги, обычно закинутые небрежно на стол, прятались сейчас под столом, пока он говорил по телефону с Брисбейном, редактором «Джорнел». Джордж Томпсон с растерянным видом объяснил Блэзу, что Шеф «улаживает несчастный случай на Мэдисон-сквер».

Блэз сел на диван напротив Шефа, как делал обычно в те годы, когда служил здесь в качестве подмастерья. Девицы Уилсон в бальных платьях с блестками в другом конце этой похожей на музей комнаты играли в трик-трак. В одной из соседних комнат накрывали стол к праздничному ужину в честь восхождения новой политической звезды. Херст слушал, задавал вопросы, закрывал глаза, как бы пытаясь представить себе, наверное, не взрыв, а заголовки завтрашних газет с его описанием. Наконец он положил трубку.

— Я был там, — сказал Блэз.

Херст с профессиональным мастерством опросил Блэза и что-то записал, не обращая внимания на девиц Уилсон.

— Будут иски, — сказал он, — хотя окружной прокурор не видит нашей вины.