— Будут иски, — сказал он, — хотя окружной прокурор не видит нашей вины. Но случившегося не изменишь. Главное — не давать покоя Рузвельту. С шахтерами он вел себя, как последний осел. Ты же видишь, это враг рабочего человека.

— Да, — сказал Блэз. Странно было слышать, как Шеф выставляет политические оценки. Как правило, он был безразличен к моральной стороне событий. Значение имело только одно — как подать новость. Теперь новостью стал он сам. Блэз подумал, отдает ли Херст себе отчет в том риске, на который он идет. Он, посвятивший жизнь беспардонным измышлениям о других, сам превратился в объект воссоздания теми же точно методами. Блэз понимал, что Шеф угодил в устроенную им самим западню. Но пока он поздравил новую звезду на политическом небосклоне.

Херст принял это как должное.

— Мне следовало баллотироваться в губернаторы. Но времени не оставалось, и девятьсот четвертый год уже на носу, и нет никого, кто мог бы составить конкуренцию Рузвельту. Я заполучил Лос-Анджелес.

— Лос-Анджелес?

— Городскую газету. Я назову ее «Икзэминер». Следующим будет Бостон.

— А Балтимор?

— Мне нужна там организационная поддержка, Блэз. Может быть, ты мог бы взять это на себя. — Внимание Херста металось от газет к политике и обратно, как будто это было одно и то же, впрочем, именно так Херст это в данный момент и воспринимал, что, по мнению Блэза, было чревато бедой. Нельзя быть изобретателем американского мира и изобретением в одно и то же время.

Джордж Томпсон появился в дверях с раскрасневшимся от позднего празднества лицом.

— Джентльмен, которого вы ждете, — загадочно объявил он.

Херст вскочил на ноги, Блэз сделал то же самое. Девицы Уилсон по-прежнему играли в трик-трак. В дверном проеме возникла внушительная фигура государственного мужа в черном альпаковом сюртуке при галстуке-ленточке, самого Уильяма Дженнингса Брайана.

— Полковник Брайан! — Херст протянул руку Великому Простолюдину, как окрестили его изобретательные газетчики; Великий Простолюдин профессионально сжал протянутые ему пальцы и улыбнулся тонкогубой широкой улыбкой. Блэз никогда не видел так близко этого идола народных масс и был поражен внушительностью его облика вблизи, как и издали, в ярко освещенном зале, когда голос вырывался из этой широкой груди, точно сила природы, неконтролируемая человеком и меньше всего самим Брайаном.

— Вы одержали первую из многих побед. — Говорил Брайан приятным низким голосом, ничуть не похожим на раскаты грома с трибуны на предвыборном митинге. — Я тоже начинал с выборов в палату представителей, — добавил он, как будто, подумал Блэз, то была необходимая рекомендация. Все-таки с тех пор он терпел сплошные поражения на всех выборах.

Херст представил полковника Брайана девицам Уилсон, назвав их «моя невеста и ее сестра». Великий Простолюдин держался в позе ветхозаветного пророка. Что касается Блэза, то он похвалил его за недавнюю редакционную статью в «Балтимор икзэминер», убедив Блэза в том, что Брайан собирается в третий раз стать кандидатом в президенты в 1904 году, если только Шеф его не остановит.

— Мы все трое издатели, — заметил Брайан, восседая на позолоченном троне, покрытом наполеоновскими пчелами. «Оригинал, — всегда утверждал Херст, — собственность самого императора»; ему было невдомек, что в любом французском железнодорожном отеле точно такие же стулья. Брайан достал из кармана несколько экземпляров своей газеты «Простолюдин», издаваемой в его родном городе Линкольн, штат Небраска. — Это вас позабавит, джентльмены.

Херст профессионально зашелестел газетными листами и печально покачал головой.