— Американцы о таких вещах никогда не говорят.

— Вот почему так необходимы газеты. Мы даем людям пищу для разговоров. В том числе и о политике, — добавила она в присущей ей манере. Теперь, закутываясь в шелковый пеньюар, Каролина подумала, не влюблена ли она. Сомнительно. Ей не хватало главного: она не чувствовала ревности, глядя как он залезает в ванну. Китти имеет возможность любоваться этим обыденным, хотя и волнующим зрелищем ежедневно, она же станет свидетельницей чуда только по воскресеньям. И все же она не завидовала Китти. Иметь все время рядом с собой мужчину, даже столь хорошо сложенного и обаятельного, как Джим, не было мечтой, об осуществлении которой она молилась. Она слишком долго жила одна. Конечно, невинности она лишилась всего час назад, и кто знает, какой доселе скрытый огонь — почему секс связан с таким количеством иносказаний и метафор? — может вырваться из-под контроля и спалить ее страстью к этому телу и никакому другому? Je suis la fille de Minos, et de Pasiphaë , пробормотала она, сочтя любопытным, что великими воспевателями женской страсти были мужчины вроде Расина и Корнеля. Почти ничего не осталось от обжигающих гимнов Сафо, а другие дамы, обращавшиеся к этой теме, не выдавали секретов игры, если такая игра действительно существовала. Похоже, что все это изобретение праздных поэтов — мужчин, которым нечем было себя занять, в отличие от женщин, которым приходилось вынашивать и растить детей и вести дом, быстро терять красоту, предоставляя праздным мужьям свободу для изобретения любви. Каролина задумалась о многих знакомых женщинах, которые были влюблены и, вспоминая их страдания, она решила, что не все они лгали. Была боль или, по крайней мере, chagrin dʼamour, что, наверное, еще хуже. Интересно, задумалась она, будет ли она когда-нибудь страдать по какому-нибудь мужчине, а, может быть, даже и женщине — нужно быть честной перед собой, все-таки она ученица мадемуазель Сувестр. Она в это не верила, она слишком привыкла просто быть собой, наблюдать за происходящим, служить объектом восхищения, смеяться над тщеславием, а разве ревность это не то же тщеславие, только с большой буквы? И все же, увидев полностью одетого Джима, это красивое тело, уже прикрытое одеждой, — а ведь она только начинала понимать, как оно действует ради ее удовольствия, — она почувствовала легкую боль из-за того, что не может начать все с начала и снять покрывала с божественного стержня, как она окрестила для себя этот абсолютно необходимый и на вид такой нелепый орган. Придется ждать — нетерпеливо? — до следующего воскресенья.

У фавна оказались удивительно мягкие губы, приятный контраст с царапающей кожей вокруг них. От него пахло хвоей и лошадью, на которой он ездил верхом.

— Вы с Китти должны прийти ко мне обедать, — сказала Каролина, провожая его к двери спальной.

— Мы оба? — удивился Джим.

— Супругов следует приглашать вместе, а не отдельно; так учит нас моя «Дама из общества».

— Ты бы хотела, чтобы Китти пришла сюда?

— Очень. — Каролина улыбнулась. — У нас с ней много общего.

— Что ж, как знаешь. — Он тоже умел ответить с холодком, и это лишь облегчит их отношения, решила она и улыбнулась, услышав, как хлопнула входная дверь. Как только послышался стук двери, Маргарита, забыв про артрит, ворвалась в комнату, как ведьма на помеле и, громко рыдая, заключила Каролину в объятия. Она ее поздравляла, давала советы, напоминала, что можно и чего нельзя, и помнит ли она об этом и о том, и как все это было, это, это, это.

— Ну вот, все и случилось, Маргарита. — Каролина заговорила с ней по-французски; она чувствовала себя чуточку Жанной д’Арк при коронации дофина.