Больные лежали рядами в самых больших помещениях Храма. Неспособные двигаться, не в силах даже обслужить себя, они покрылись коркой грязи и источали зловоние. Любой, кто приближался, чтобы оказать помощь, вскоре неизбежно заболевал сам. Число больных увеличивалось с каждым днем, чума грозила уничтожить всех мятежников поголовно.

Гром, которого по его желанию принесли в палаты исповедания, приходил в себя лишь два раза. В первый раз он вновь просил прощения у Фароса. Не зная, как ответить, тот лишь молча слушал и кивал. В следующий раз Гром смог встать и помолиться одной из статуй, прося Саргаса простить недостойного воина и присмотреть за Фаросом. Это были последние минуты просветления.

После этого Гром лишь корчился в муках, раздирая шею и грудь ногтями. Гнойники на лице лопались и распространяли тяжелый смрад. Набожный минотавр продержался дольше других, но и его силы оказались не бесконечны.

Когда Фаросу доложили о смерти Грома, он лишь молча кивнул, на самом деле давно уже попрощавшись со старым другом. Предводитель мятежников думал о словах Саргоннаса и спрашивал себя, виноват ли в страшной болезни Храм или нет. Слишком уж быстро распространялась чума.

Мятежники отвозили мертвых на телегах к полю недавнего боя, где все еще гнили легионеры и людоеды. Теперь Фарос приказал сжечь все тела, послав отряды собрать по округе все возможное топливо. Костры, ставшие действительно очистительными, заполыхали в ночи.

Бледный человек и стройная женщина-минотавр прибыли к Фаросу, едва ночь укрыла Храм. Видя их испуганные, нерешительные лица, он прекратил упражнения с мечом. Звуки и запахи в коридорах выдавали случившееся с мятежниками без всяких слов.

— Что надо? — рявкнул Фарос.

— Мы... — Бородатый человек сглотнул, — ...хотели знать, можно ли подготовить тело Грома для... для...

— Для костра, — закончила его спутница.

— Его еще не похоронили? — фыркнул Фарос— Он уже целый день как мертв! Уходите и...— Бывший раб уже поднял руку, чтобы отослать посетителей, но новая мысль пришла ему в голову. — Нет. Ждите. Я сообщу свое решение позже.

Фарос медленно вложил меч в ножны и направился в покои, где лежало тело его друга, рядом со статуей, которую предводитель недавно рубил мечом. Казалось, Гром просто спит. Свет факела позволял разглядеть секиру, вложенную в руки покойному, и одежду, по возможности приведенную в порядок. Видения вновь закружились перед глазами лидера мятежников: отец, семья, Ультар, Бек, Валун, старейшина Джубал...

Процессия призраков становится все длиннее с каждой смертью.

Фарос с гневом повернулся к статуе, угрожающе потрясая кулаками:

— Где ты сейчас, Рогатый? Здесь лежит глупец... твой глупец! Вообразивший, что ты вернешься и всем будет хорошо! Посмотри на награду, которую Гром получил за собственную веру! Быть сожженным в костре с другими, забытыми в проклятой пустыне!

Он выхватил меч и снова рубанул по изваянию, но сегодня отсек лишь кусок мрамора. Никакой лавы не полилось, свечения не возникло. С ворчанием Фарос поискал что-нибудь более мощное для разрушения статуи. Взгляд остановился на секире Грома. Он уже схватился за рукоять, но тут волна стыда затопила его — Гром смело сражался с прихвостнями Сахда, легионерами, ордой Голгрина. И мог остаться с Джубалом, но поклялся защищать его, Фароса...

Теперь болезнь, а не поле битвы успокоила храброго воина. Для минотавра это означало впустую прожитую жизнь. Не будет прощальных песен друзей, детям врагов не расскажут, кто убил их отцов...

Голова Грома была чуть наклонена, будто он наблюдал за Фаросом из-под опущенных ресниц. Преклонив колени, предводитель повстанцев осторожно выровнял голову — теперь Гром будет смотреть прямо в невидимые отсюда небеса. «Тебе надо было выбрать другого Бога, — пробормотал Фарос, — и изменить судьбу.