На рассвете она разрешилась от бремени двумя близнецами, и, с точки зрения акушера, роды прошли на удивление гладко. Услышав это замечание, леди де Бомон недовольно хмыкнула и сказала, что, если бы акушер провел последние двенадцать часов столь же неприятным образом, вряд ли у него хватило бы смелости рассуждать так.

Врач примирительно похлопал ее по руке и, желая сменить тему, сказал, что оба младенца весят по шесть фунтов.

— Сына мы назовем Питер, — предложил Эдуард. — В честь покойного отца моей жены. Его будут звать Питер Эдуард Жервез де Бомон.

Люси благодарно улыбнулась и сказала:

— А дочь мы назовем Мириам. Так в Афганистане звучит имя Мария. Нашу девочку будут звать Мириам Люсинда Элизабет де Бомон.

— Просто замечательные имена, — резюмировал доктор, щелкая черным кожаным саквояжем. Взглянув на мирно почивавших в колыбельке Питера и Мириам, он заметил: — Поразительно здоровые дети, миледи. Редко увидишь таких крепких двойняшек. Примите мои поздравления.

Люси и Эдуард горделиво улыбнулись.

— Какие красавчики, правда? — спросила Люси.

Акушер был человеком опытным и отлично знал, что матерям свойственно воспринимать своих отпрысков не вполне реалистично. Два лысеньких, краснолицых, сморщенных создания трудно было бы признать «красавчиками», но доктор спорить не стал:

— Да, очень красивые дети.

В течение последующих суток в поместье продолжали поступать телеграфные сообщения — об отчаянных попытках эмира Шерали призвать на помощь русскую армию, а также о том, как обрадованы родственники барона и баронессы увеличению семейства де Бомон.

Даже леди Маргарет прислала поздравление, в котором начисто отсутствовали какие-либо колкости. Достойная особа сообщала, что лично прибудет на Рождество, чтобы вручить новорожденным традиционные серебряные чарочки, столь необходимые для церемонии крестин. Леди Маргарет выражала глубочайшее удовлетворение в связи с честью, которую новоиспеченным родителям оказал сам епископ Си-ренчестерский, который обещал лично крестить младенцев.

Не желая отстать от матери, Пенелопа, поселившаяся вместе со своим мужем в Париже, прислала телеграмму, в которой обещала еще более чудесный подарок: две картины, написанные «дражайшим» Перегрином, ее обожаемым супругом, который в настоящее время находится под влиянием нового стиля живописи, именуемого импрессионизмом. Правда, завистливые французы пока отказываются признавать гениальность полотен Перегрина, но всему свое время.

Однажды снежным январским днем в гостиную постучал Флетчер и торжественно объявил, что прибыли два больших деревянных ящика из Франции.

— Это картины Перегрина! — воскликнула Люси. — Пусть их распакуют и отнесут в детскую.

— Слушаюсь, миледи.

Питер и Мириам, разбуженные шумом и суетой, с интересом уставились на два ярких пятна, невесть откуда появившихся на стене. Слуги же смотрели на мазню Перегрина с неодобрением и изумлением.

Первым нарушил паузу Эдуард:

— Как ты думаешь, — спросил он, — нет ли здесь на обороте стрелочек, чтобы было понятно, где верх, а где низ?

Люси заглянула за один из холстов и объявила:

— Никаких стрелочек. И шнур размещен ровно посередине.

Тогда Эдуард проявил свою всегдашнюю решительность и перевернул оба холста на сто восемьдесят градусов.

— По-моему, так лучше, — сказал он.

— Гу-гу, — прокомментировал его слова маленький Питер.

Это было первое замечание, произнесенное юным аристократом в его коротенькой жизни. До сих пор малый не изволил гугукать, а только орал, когда ему вовремя не давали грудь.

— Картина ему нравится! — перевела Люси.