Джим доложил о происшедшей с ней в последнее время перемене. Должно быть, подумал он про себя, доктор Рэнсом оказал ей какую‑то особую услугу – по женской части.

– Вот и славно. Люди должны помогать друг другу. Вот с тригонометрией от нее, наверное, будет не слишком много толку.

– Очень мне нужна ее помощь! – Джиму нравилась тригонометрия. В отличие от латыни или алгебры эта отрасль геометрии была теснейшим образом связана с самым близким его сердцу предметом – с военной авиацией. – Доктор Рэнсом, американские бомбардировщики, которые шли следом за «мустангами», летели со скоростью 320 миль в час, – я посчитал по ударам сердца, сколько времени их теням нужно, чтобы пересечь лагерь. Если они хотят попасть в аэродром Лунхуа, им приходится сбрасывать бомбы примерно в тысяче ярдов отсюда.

– Джим, ты – дитя войны. Мне кажется, японские зенитчики тоже должны об этом догадываться.

Джим откинулся на спинку стула и задумался.

– Да нет, вряд ли.

– В любом случае мы ведь не станем им об этом докладывать, правда? Это будет нечестно по отношению к американским летчикам. Японцы и так слишком часто их сшибают.

– Но сшибают они их уже над аэродромом, – пояснил Джим. – Когда самолет уже успел сбросить бомбы. Если они хотят, чтобы взлетно‑посадочная полоса осталась в целости и сохранности, они должны сбивать их за тысячу с лишним ярдов от аэродрома.

Джим вдруг представил себе открывшиеся перспективы во всем их возможном масштабе – если применить эту новую тактику на японских базах по всему Тихому океану, война может снова обернуться против американцев и лагерь Лунхуа будет спасен. Он забарабанил пальцами по столу – вот так он когда‑то играл на белом рояле в пустом доме на Амхерст‑авеню.

– Да‑да, конечно… – Доктор Рэнсом наклонился вперед и мягко прижал руки мальчика к столешнице, пытаясь хоть немного его успокоить. Потом погрузил в расплавленный воск еще один кусок ткани. – Может быть, нам лучше оставить тригонометрию; пожалуй, задам‑ка я тебе лучше что‑нибудь из алгебры. Мы все хотим, чтобы война поскорее закончилась, Джим.

– Конечно, доктор Рэнсом.

– А ты и правда хочешь, чтобы война закончилась, Джим? – Доктор Рэнсом, кажется, довольно часто в этом сомневался. – Многие люди здесь, в лагере, долго не протянут. Ты ведь хочешь снова встретиться с отцом, с мамой?

– Конечно, хочу. Я думаю о них каждый день.

– Это хорошо. А ты помнишь их лица?

– Помню…

Джим терпеть не мог врать доктору Рэнсому, но в каком‑то смысле он и не врал, потому что думал о неизвестных мужчине и женщине на фотографии, приколотой к стене у него в углу. Он никогда не говорил доктору, что эти его родители – не настоящие. Джим знал, что об отце и матери никак нельзя забывать, хотя бы для того, чтобы не утратить веры в будущее, вот только их лица уже давно скрыла дымка. Доктору Рэнсому мог не понравиться тот способ, которым он себя обманывал.

– Я рад, что ты о них помнишь, Джим. Они могли за это время сильно измениться.

– Знаю – сейчас все голодают.

– Речь не только о голоде, Джим. Когда война и в самом деле закончится, все здесь будет очень непросто.

– Так значит, нам лучше оставаться в лагере? – Джима такая перспектива вполне устраивала. Слишком многие здесь только и говорили о том, как бы им выбраться из лагеря, не имея при этом никакого представления, что с ними будет потом. – Пока мы здесь, японцы будут за нами присматривать.

– А вот в этом я совсем не уверен, Джим. Мы теперь для них – как кость в горле. Они больше не могут кормить нас, Джим…

Так вот, значит, к чему все это время клонил доктор Рэнсом.