Пока Джим приводил в порядок разбитую коленку, все эти шесть человек сидели на крыльце соседнего барака и внимательно вглядывались в небо, с таким видом, словно война должна кончиться максимум минут через десять. Джим узнал мистера Малвейни, бухгалтера из Шанхайской энергетической компании, который часто плавал в бассейне на Амхерст‑авеню. Рядом с ним сидел преподобный Пирс, миссионер‑методист, жена которого говорила по‑японски и открыто работала на лагерную охрану, каждый день снабжая японцев информацией о том, что происходит среди заключенных.

Никто не ставил этого миссис Пирс в вину; по правде говоря, большая часть заключенных из лагеря Лунхуа с радостью делала бы то же самое, если бы знала как. У Джима подобная деятельность вызывала смутное чувство неодобрения, хотя он в любой момент готов был признать: если речь идет о том, чтобы выжить, любые средства вполне оправданны. После трех лет в лагере такое понятие, как патриотизм, утратило всякий смысл. Самые смелые из заключенных – а сотрудничество с японцами было делом небезопасным – как раз и пытались так или иначе втереться в доверие к лагерной охране и тем самым открыть себе и своим близким доступ пусть к скудным, но все же источникам дополнительной пищи и перевязочного материала. К тому же доносить‑то, в общем, было и не о чем. Никому в Лунхуа даже и в голову бы не пришло попытаться устроить побег, и всякий первым побежал бы докладывать японцам об идиоте, которому вздумалось лазать через проволоку: и правильно бы сделал, потому что в итоге японцы не стали бы разбирать, кто виноват, и досталось бы всем. Истопники сидели на крыльце, отскребали грязь с деревянных башмаков и пялились в небо, давая себе труд разве что протянуть руку, чтобы вытащить впившегося между ребер клеща. На вид они были доходяги чистой воды, но процесс истощения каким‑то образом имел тенденцию останавливаться, не добираясь до скелета примерно на толщину человеческой кожи. Джим завидовал мистеру Малвейни и преподобному Пирсу – он‑то сам по‑прежнему рос. Доктор Рэнсом обучил его нехитрой арифметике, при помощи которой он уже давно вычислил, что снабжение лагеря продовольствием уменьшается в гораздо более выраженной прогрессии, чем число едоков.

Посреди плац‑парада кучка двенадцатилетних мальчиков играла на неровной земле в шарики. Увидев черепаху, они тут же рванули к Джиму. У каждого в руках была нитка с привязанной на конце стрекозой. Над головами у них сновали туда‑сюда быстрые синие искры.

– Джим! А можно потрогать?

– А что это такое?

– Тебе что, рядовой Кимура ее дал?

Джим снисходительно улыбнулся:

– Это бомба.

Он вытянул перед собой руку с черепахой и милостиво разрешил мелюзге рассмотреть ее со всех сторон. Несмотря на разницу в возрасте, он успел еще в первые несколько дней, проведенных в лагере, довольно‑таки близко сдружиться с некоторыми из этих мальчишек – тогда ему был нужен любой союзник, которого только можно было здесь найти. Но он давно уже их перерос и обзавелся новыми друзьями – доктором Рэнсомом, Бейси и американскими моряками из блока Е: у тех были довоенные номера «Ридерз дайджест» и «Попьюлар микеникс», которые Джим глотал залпом. Время от времени, словно вспомнив о просочившемся между пальцев детстве, Джим возвращался в мир мальчишеских игр и гонял с ними в волчки, в шарики или в классики.

– Она что, дохлая? Не, смотри, шевелится!

– У нее кровь течет!

Пятнышко крови из разбитой коленки Джима придало черепахе совершенно разбойничий вид.

– Джим, ты же ее убил!

Самый крупный из мальчиков, Ричард Пирс, протянул руку, чтобы дотронуться до черепахи, но Джим тут же убрал ее и сунул под мышку. Ричарда Пирса, росту в котором было почти столько же, сколько в самом Джиме, он не любил и слегка побаивался. Ричарду перепадала лишняя еда, которую мать приносила от японцев, и это вызывало зависть.