Впрочем, Винсентам было мало того, что они замкнули Джима в крохотном тесном мирке, они постоянно покушались даже и на эту его собственность, передвигая гвозди и веревку, на которой крепилась ширма, Джим боролся, как умел: сначала выгибал гвозди обратно, и довыгибался до того, что однажды ночью, к немалому смятению Винсентов, вся конструкция рухнула в тот самый момент, когда они раздевались; затем он попросту взял и разметил стену при помощи линейки и карандаша. Винсенты немедля отплатили ему той же монетой, замазав его разметку, а поверх нее нанесли свою собственную.

Обо всем этом Джим успел вспомнить, пока бежал домой. В силу какой‑то особенной логики ему по‑прежнему нравилась миссис Винсент, красивая, хотя и изрядно выцветшая блондинка, – несмотря на то что она постоянно была на нервах и ни разу не предприняла даже самой наималейшей попытки проявить о нем какую‑то заботу. Он знал, что если будет умирать от голода у себя на койке, она непременно найдет какой‑нибудь достойный предлог, чтобы не обращать на него внимания. В первый год лагерной жизни немногим оставшимся без родственников детям удалось выжить – на них просто никто не обращал внимания, если только они не позволяли использовать себя в качестве прислуги. Джим единственный не опустился до рабской доли, никогда не бегал для миссис Винсент с поручениями и не помогал ей носить тяжести.

Когда он ворвался в комнату, миссис Винсент сидела на своем соломенном матрасе, сложив на коленях бледные руки – как забытую пару перчаток. Она смотрела в беленую стену над кроватью сына, как будто смотрела на экране кинотеатра какой‑то невидимый миру фильм. Джима это беспокоило, ему казалось, что миссис Винсент слишком часто смотрит эти невидимые фильмы. Глядя на нее сквозь щели в ширме из своего угла, он пытался представить, что она там такого видит – может быть, любительское кино про себя саму, в Англии, еще до замужества, как она сидит на одной из тех залитых солнцем лужаек, которыми, судя по картинкам и фильмам, была сплошь покрыта вся эта страна.

Джим подумал, что, должно быть, именно на этих лужайках и устраивали во время битвы за Британию запасные аэродромы для экстренной посадки. Из своих шанхайских наблюдений он вынес заключение, что немцы были не особые любители залитых солнцем лужаек. Может, потому они и проиграли битву за Британию? Подобные идеи постоянно бродили у него в голове, образуя в итоге такую путаницу, что даже доктор Рэнсом иногда уставал раскладывать бредни Джима по полочкам.

– Джим, ты опаздываешь, – с явным неудовольствием в голосе сказала миссис Винсент, не сводя глаз с теннисных туфель мальчика. Ее, как и всех прочих, эти туфли отчего‑то пугали. И Джим уже понял, что обладает из‑за них какой‑то особой властью над людьми. – Весь блок G уже давно тебя ждет.

– Я был у Бейси, слушал последние сводки с фронта. Миссис Винсент, а что такое офсайд?

– Тебе не следует работать на Бейси. Эти американцы заставляют тебя делать такие вещи… Я же тебе говорила, что на первом месте стоим мы.

– На первом месте стоит блок G, миссис Винсент. Джим сказал как отрезал. И снова нырнул под подол ширмы к себе в угол. Затаив дыхание, он лег на койку, придерживая под рубашкой черепаху. Рептилии его внимание явно не слишком нравилось, и Джим переключился на новые туфли. Сияющие полированными мысками, подбитые аккуратными гвоздиками, они были нетронутым фрагментом довоенной жизни, и он мог смотреть на них часами, как миссис Винсент на свои невидимые фильмы.