|
Брюс подозревает, что дома минотаврец служил своим любимой мишенью для шуток. Предыдущей ночью он уже отработал свое при корабельном гальюне. И ведь влетел по ерунде, и не по злому умыслу, как некоторые. В первые дни было лихо нахватать нарядов – Морган швыряется ими легко – и кичиться ими как мерой крутизны, однако быстро надоело. Команда «Пеллеса» относилась к подобным умникам‑диссидентам иронично: дисциплина – залог жизни на космическом корабле, а туалетов много. На Новой Надежде противостояние власти не есть достоинство и доблесть. Товия просто лоханулся и оправдаться не сумел. И естественно, что сейчас он более всего хотел упасть куда‑нибудь и – спать! На лекциях ему удалось перехватить пару часов некрепкой прерывистой дремы, Андерс с Брюсом подпирали его с боков, чтобы сохранить видимость, и видимо, это чувство локтя навело Андерса на мысль.
Дежурный сперва не хотел их пускать: мало ли, напортят, и вообще существуют порядки допуска, а груз на марше под личной ответственностью капитана. Никакие резоны Андерса, что им же на этой технике и работать там, внизу, и что негоже технике стоять из‑за забитого фильтра только оттого, что боец не знал, где у нее этот фильтр, должностное лицо поколебать не смогли. Выручил Брюс. Сбегали за Нормом, подняв того с постели: комод при этом глядел испуганно, а потом уважительно, и даже – что редкость – молчал. Дежурный в свою очередь кликнул завскладом, а тот – завгара, и уже между собой олимпийцы договорились, дежурного приставили следить, чтобы «мальцы» навели после себя порядок и разошлись дальше спать. Обиженный дежурный удалился в каюту, наказав звать его, ежели что. Без него стало лучше. Все над душой не стоит. Надрывая животы, втроем снимали аккумулятор. – Ну почему… почему я? – Ты длинный, – пояснил комод. – Иногда это удобно. Я вот никогда не дотягивался эти проклятые решетки прочистить. Ставим. Так… так… Пальцы!!! Разумеется, Товия. Фу. – А какой резон фермерствовать на такой неудобной планете, как твой Сизиф? Это ж труд, труд и труд. О душе подумать некогда. Андерс выдерживает паузу, потом отвечает. В гулком помещении корабельного склада, под единственной лампочкой, которая объединяет их троих, как племя у костра, словно они все еще, как минуту назад, держат один тяжеленный аккумулятор или соединяют руки поверх живого огня, его слова… что‑то значат. – Какая бы ни была, – говорит комод, – она наша собственная. Там считай и нет никого, кроме нашей семьи… мы купили ее… на распродаже, – он говорит об этом небрежно, но не выдерживает и краснеет, – зато уж она целиком наша! Всякий, однако, вправе искать себе лучшей земли. Если тут можно будет земледельничать, я тут останусь. Прикину, как выгоднее. Что ты все про смысл спрашиваешь? Какой у жизни смысл, кроме самой жизни? – Я сын старосты, – просто отвечает Товия. – К моему отцу приходят люди, и каждый спрашивает: ребе, в чем смысл этого и того тоже? – Почему твою планету так странно назвали? – А? Ну, это просто. Минотавр – это лабиринт, а лабиринт – это поиск пути. К выходу, к истине, к свету. Всякая дорога – к храму. – Я слышал еще про дорогу никуда. – Брось, мы для этого недостаточно старые. – У меня в семье все военные, – говорит Брюс, понимая, что теперь откровенности ждут от него и на него смотрят с уважением. – Дед и прадед, и отец с матерью. И отчим. – А ты чего ж? – Не решил еще. Странная такая штука, братцы: тем, у кого воевать получается лучше всего, воевать‑то вовсе и не нравится. Вот я над этим и думаю. – А ты предусмотрительный. Не понял. – В армию хорошо собрался. Со своей женой. |
