Слушай, — Серега замялся, махнул рукой. — Короче, толковали седни с мужиками, хотели тебе сказать, да так получилось. Короче, помнишь, весной на тебя бочку покатили, ты уж не злись.

— Да ну, что ты!

— Говорят, тебе по башке за статейку надавали! Правда?

— Было немного.

— Ничего, ты не трусь. Главное — люди тебя поддержат. Люди, они правду всегда знают. А туго будет — зови нас. Прямо всей самошкинской артелью придем. А что? Мы тоже кое-что значим!

— Спасибо, Серега. Потребуется, обязательно позову!

Подошла машина. Серега выгрузил из бункера зерно, и комбайн снова впился в хлебную стену. На подножке машины Андрей доехал до «газика», разбудил Нефедыча, и через несколько минут они уже пылили по трассе, а по правую руку от них светилось огнями поле, на котором трудилась самошкинская артель.

«Как живой воды напился», — радостно думал Андрей и оглядывался, чтобы еще раз увидеть яркие сполохи фар на темном поле.

Рано утром он уже сидел в кабинете у Рубанова.

— А я давно вас жду, Андрей Егорович. Жду, когда вы захотите со мной разговаривать.

Андрей покраснел, вновь вспомнив свой крик после бюро.

Сейчас Рубанов смотрел на него внимательными, умными глазами и чуть заметно улыбался. Он ждал, когда заговорит Андрей.

— Я не согласен с решением бюро о моем наказании.

Рубанов кивнул.

— И вообще не согласен с этим делом, с козыринским. А так как у меня ничего, кроме ручки, нет, то ей я и воспользуюсь, теперь уже для других газет.

— И слышу я теперь не голос мальчика, но мужа.

Рубанов не скрывал своей радости, да и не хотел скрывать. Ему очень важно было услышать эти слова, если бы услышал другие, он винил бы в первую очередь самого себя. Потому что и эту душу, переставшую верить в справедливость, записал бы на свой печальный счет. Конечно, он бы стал воевать за нее, так просто бы ее не оставил, но все-таки…

— По поводу газет, Андрей Егорович, я думаю, надо немного подождать.

— Сколько ждать? Год? Два?

— Нет, несколько дней. И последнее, не думайте, что вы один. Понимаете, о чем я? Не одного вас тревожат худые дела. Савватеев, Кондратьев, да мало ли их… Их большинство. Не забывайте об этом никогда. Вот, пожалуй, и весь разговор.

— А вопрос можно?

— Давай.

— Почему вы с Воронихиным оказались при разных мнениях?

— Видишь ли, — перешел вдруг на «ты» Рубанов, — меня в детстве очень сильно пороли, когда я врал. Даже и теперь помню.

— Я вас серьезно спрашиваю.

— А я тебе серьезно отвечаю. История уже не однажды крепко нас порола, но порет она не одного человека, а целые поколения. Так вот, пора умнеть. Я думаю, особых пояснений тебе не требуется.

Андрей с удовольствием пожал крепкую руку секретаря.

А Рубанов, проводив его, долго еще сидел в кабинете, уставившись в одну точку, сомневаясь: а вправе ли он, второй секретарь, в свои тридцать с небольшим лет говорить такие слова? И отвечал — вправе. На его плечи уже сегодня легла главная тяжесть. Ему ее тащить, ему впрягаться в этот хомут.

Рубанов не зря сказал, что надо подождать несколько дней. На деле оказалось еще меньше. Андрей только вернулся из райкома, как у него в комнате длинно, без перерыва, залился междугородный звонок.

— Агарина можно к телефону?

— Я слушаю.

— Здравствуйте. Из областного управления внутренних дел беспокоят. Старший лейтенант Иванов. Вы будете завтра на месте?

— Буду. А… зачем я нужен?

— Длинная история, не для телефона.