— Ранена? — тряхнул ее Николай, заставляя открыть глаза, посмотреть на него. Испачканное сажей и кровью лицо, страшное в своем оскале, показалось ей в тот момент единственно близким и родным, единственно понятным. И вспомнилось:

— Надя!

Ринулась в сторону, к телу, и была придавлена, скручена сильными руками.

Вжик, вжик, вжик, — пронеслось мимо. Грохнуло где-то в стороне.

— Уходим! — процедил мужчина, убирая руки от девушки.

— Надя!

И хоть ползком — к ней. Дроздов, испачканный, потрепанный настолько, что еле узнать, склонился над Вильман и качнул головой, давая понять Николаю: мертва.

Мужчины подхватили Лену и без раздумий потащили в сторону, к лесу.

— Нет! Надя! Надя?!!…

— Погибла!

— Мертва!

— Нет!!

А под ногами тела других убитых, мертвые глаза в небо, раскинутые руки, неестественно подогнутые ноги, и… части тел: нога в боретке и когда-то белом носочке, кисть руки с ободком кольца на безымянном пальце…

Лену скрутило, сжало как пружину. Дошло, доковыляло — не сон. Это все на самом деле, и красное на руке — настоящая кровь, и Нади — нет, и лежащие на этом поле — убиты, мертвы. Больше не встанут, больше никуда не поедут и не приедут.

Взгляд в небо в беге как на привязи — за руку Николая, и дым, гарь смешанная с утренним туманом разрывается черными крыльями с белым пятном, в котором фашистская свастика, с насмешкой реет над головами и добивает оставшихся в живых, тех кто еще только стремиться к спасительному лесу.

Бег. Спотыкаясь на онемевших ногах, неся ничего не чувствующее тело.

Бег в никуда, не понимая зачем, почему, отчего и от кого.

Бег не в панике — в прострации.

Люди слева и справа стремятся так же как и они в лес, а за спинами грохочет и стрекочет: бум, буф, вжик, вжик. Белые лица, безумные глаза, всклокоченные волосы. Бу-уффф. Ааа-дуффф.

Под откос, вниз. В кусты с разбега, врезаясь в зелень, как в воду с вышки, плашмя, отбивая грудь и живот. Ду-дуфф, — за спиной, и низкий въедливый, визгливый звук, оглушающий, давящий. Буф-ф!

Подъем, бег. Мелькание ветвей, деревьев, листьев под ногами, коряги, сучья, кусты, грибы, чьи-то сапоги, галифе.

Сердце уже не выпрыгивает — оно будто умерло там, у поезда, у тела подруги, рядом с убитым ребенком осталось.

Звук атакующих самолетов все дальше и глуше, не слышно взрывов и вжиканья пуль, никого рядом только лес от края и до края. И сумасшедший бег, словно от себя самой, от той беды, того момента, когда разбомбили поезд, из прошлого в еще более глубокое прошлое — солнечное, беспечное, где еще идет состав в Брест, еще шутит Саша, еще смеется Надя, еще улыбается Николай, а Лена еще переживает о предстоящей встрече с отцом. Все это еще есть, еще будет, еще вернется. Только бы догнать, только бы вновь оказаться на перроне ЖД, успеть к моменту отправления, чтобы еще раз обнять сестру Надю, чуть крепче, чем тогда, чуть больше ласковых слов сказать, и не пенять подруге за легкомыслие и увлеченность молодым лейтенантом, а любоваться ее жизнерадостностью, беспечным весельем.

Надя.

Наденька.

Надюшка…

Слезы застят дорогу, и не вериться, что ее нет рядом, что не она дышит Лене в затылок, подгоняя вперед.

Что она скажет ее маме? Как посмотрит в глаза ее родне? Как сядет за парту, за которой они сидели вместе с начальной школы? Как пройдет по улице, по которой много лет шагали вместе?

Как же теперь попасть в Брест? Как же найти тетю Зосиму, отца?

Тетю… Отца…

Надя…

Горло перехватило, дыхание сбилось и девушка, захрипев, рухнула на листья и траву.