В центре нефа к алтарю тянулся ручеек крови. Майкл почувствовал, что сердце у него заколотилось в предчувствии чего-то страшного. Он, как участник жуткой полночной мессы, медленно пошел по приделу. Свечи по обоим сторонам оплывали. На белом покрове алтаря была написана фраза по-арабски, вторая половина стиха из Корана, описывающего смерть Иисуса: «ма каталуху ва ма салабуху валакин шуббиха лахум» — «Его не убили и не распяли, но показали им вместо него другого, похожего на него».

Майкл поднял глаза. Над алтарем возвышался крест. С него сняли гипсовую фигуру Бога, заменив трупом человека. Его раздели, оставив только залитые кровью трусы, привязали к кресту толстыми веревками, прибили руки и ноги гвоздями и надели на голову венец — не терновый, а сделанный из сломанных бритвенных лезвий, покрытых засохшей кровью. Голова распятого была наклонена, и лицо оставалось невидимым.

К перекладине креста по-прежнему была прислонена лестница. Медленно, как во сне, Майкл поставил ногу на первую перекладину. Ему казалось, что надо подняться на огромную высоту, а тело его стало тяжелым, будто налитое свинцом. Ноги дрожали и подгибались, лестница качалась.

Майкл положил одну руку на деревянную поперечину креста, другой рукой приподняв голову распятого. Струйки крови прочертили темные полоски на щеках, покрытых трехдневной щетиной. Но он и так знал, чье это лицо. Чувствуя опустошение и боль, он наклонился и поцеловал остекленевшие глаза брата.

Глава 37

Самым ужасным, как позже понял Майкл, было то, что он не мог ни с кем поговорить. По всему городу у него жили друзья и знакомые, но он ни к кому не мог обратиться. Некоторым из них он поверял, но не хотел подставлять их под удар. На остальных он мог бы положиться в обычное время, но нынешнее время нельзя было назвать обычным. Он просто не знал, кому сообщить о смерти Пола. Разумеется, не полиции. Найти Ибрагимьяна он не мог. Отец Доминик по-прежнему лежал тяжелобольной в госпитале, и его нельзя было тревожить.

В конце концов он позвонил прямо в папскую нунциатуру. Ему ответил усталый голос — напряженный голос итальянского addetto, говоривший на плохом арабском. Он принял сообщение без удивления, как будто священников убивали каждый день. В некоторых странах мира, подумал Майкл, примерно так и происходит. Без сомнения, некоторые ватиканские дипломаты привыкли к подобным трагедиям. Addetto сказал, что к нему приедут.

Меньше чем через полчаса прибыли двое священников — тощие, растрепанные мужчины, без церковных воротничков, кутавшиеся в тяжелые пальто. Их звали отец Верхарн и отец Ларманс, и они были бельгийцами. Майкл не пошел с ними в церковь. Когда они вернулись, их лица были серыми, как зола.

— Мистер Хант, — сказал один из них, Майкл не имел понятия, кто именно, — мы бы хотели, чтобы вы отправились с нами в нунциатуру.

— Если вам все равно, я предпочел бы остаться здесь. Совсем ненадолго, чтобы прийти в себя.

Священник покачал головой. У него были темные курчавые волосы и глаза больного спаниеля. Майклу показалось, что он встревожен чем-то. Причем это была не обычная тревога, которую он мог бы испытывать по понятным причинам в таких обстоятельствах. Нет, здесь было что-то иное, как будто священник попал в ловушку.

— Дело не в этом, — сказал священник. — Вы должны понять: вам небезопасно находиться здесь. Ваш брат рассказал нам о вас, о вашей работе. Вы можете оставаться в нунциатуре столько времени, сколько нужно. Но самое главное, с вами хочет встретиться один человек. Прямо сейчас. Если вы готовы, мы отвезем вас.

— А как с... — Он имел в виду труп брата, но не мог закончить.