— Сны?

— Да, вы правильно поняли меня. Сны. О черной пирамиде. И об аллее сфинксов.

Майкл вернулся:

— Но как?..

— Я тоже их вижу. Вот уже пятьдесят лет каждую ночь. И ваш брат их видел. А до него — ваш отец.

— Мой отец? Что все это значит? Людям не снятся одинаковые сны...

Отец Григорий поднял брови.

— Полагаете? Иногда их посещают одинаковые кошмары. Иногда... — Он колебался. — Мистер Хант, прошу вас, останьтесь. Вам ничто не угрожает. А нам нужна ваша помощь.

— "Нам"?

— Тем из нас, кто знает, что происходит в стране, кто такой эль-Куртуби на самом деле.

— Эль-Куртуби? О чем вы говорите?

Отец Григорий ничего не ответил. Подняв лампу, он осветил ею лестницу, ведущую в подземелье. Тяжелая лампа тянула его руку к земле.

— Узнаете сами, — сказал он. — Идите за мной. Явам все покажу.

Глава 38

Она следила за его работой, за длинными, резкими взмахами кисти, за тем, как он осторожно водил мастихином по слоям краски, за приступами ярости, снова и снова гнавшими его к холсту. То, что он делал, было грубым и простым, в этом не было ничего одухотворенного. Он всего лишь брал сны и претворял их в реальность. Он делал наяву то, что большинство людей делает во сне, — воссоздавал мир своих собственных страхов, искушений и иллюзий.

Айше сидела на заляпанном краской табурете, глядя на его длинные руки, мускулистую шею, очертания широкой спины под футболкой. При первой встрече Салама Бустани показался ей вполне обыкновенным человеком, но сейчас, наблюдая художника за работой, она ощущала его присутствие с напряжением, близким к физическому влечению. Работа преображала его. Он излучал тепло и энергию. Она сидела и курила последнюю сигарету из пачки, которую купила в тот день утром.

Они с Бутросом ходили на квартиру ее дяди в районе Туфикийя, но выяснилось, что Шукри здесь больше не живет. После осторожных расспросов они узнали только то, что он переехал за неделю или две до революции, не оставив нового адреса. Осталась только одна возможность — ждать Шукри на следующий день около его работы. Он появится, если только не брошен в тюрьму или не казнен за преступления, совершенные против ислама при прошлом режиме. Они предполагали, что вряд ли найдут его живым. Но Айше возлагала надежды лишь на то, что новым правителям Египта нужны такие люди, как ее дядя, — с их коллекциями досье и фотографий, волос и отпечатков пальцев; нужны их обширные темные связи, их осведомители, их знания.

Она сделала глубокую затяжку, наблюдая, как к потолку поднимается дым.

Салма отступил от холста, вытирая руки тряпкой.

— Вот, — сказал он. — Готово.

Ему было около сорока лет. У него была худощавая и узловатая фигура, редкие, седеющие волосы, зачесанные назад со лба с большими залысинами. Он был одет в сандалии, синие джинсы и запачканную футболку. Несмотря на холод, он сильно вспотел. На его шее висел маленький коптский крестик, выглядевший странно на грязной майке, с изображенным на ней квазифашистским символом какой-то рок-группы, музыку которой он никогда не слышал, а если бы услышал, то пришел бы в ужас.

— Готово? — Айше встала и подошла к холсту. — Но почему? Тут целый угол, к которому вы даже не притронулись.

— Вы что, художник? — спросил он саркастически.

— Нет, конечно нет. Я не критикую, я только...

— Это моя последняя картина, — сказал Салама. — В Египте все оставалось незаконченным. А сейчас они начали уничтожать прошлое страны. Я оставил это угол для них.