— Но если вы знаете, кто они такие, вы можете выследить их.

Верхарн медленно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Мы знаем, что существует Ахль эль-Самт, что эль-Куртуби — их лидер и что террористические акты в Европе их рук дело. Но не больше. Мы не знаем, где находится их база, какова структура организации, где базируются их ячейки. Если мы займемся ими сейчас, то только вспугнем. Результаты могут оказаться катастрофическими, отчасти потому...

Священник замолчал.

— Ну? — Майкл наклонился вперед.

— Мы думаем, что эль-Куртуби что-то замышляет, — сказал Верхарн. — Что-то очень крупное. Так говорил один из его бывших последователей. Он мало что знал, только слухи. Слухи о чем-то таком, что потрясет западные правительства, отплатит за столетия гонения на ислам, некий апофеоз возмездия.

Священник замолчал. Он посмотрел в ночь за окном. Он не мог заставить себя взглянуть на Майкла Ханта, не мог набраться храбрости, чтобы сказать ему больше, чем уже сказал.

Люди молчания, спрятавшиеся во тьме, ждут рассвета.

Глава 43

Иерусалим, среда, 29 декабря

Они вышли из мечети Акса на солнце. Голландец заморгал: его северные глаза так и не смогли привыкнуть к яркому солнцу Средиземноморья. Он взглянул на часы. Миновал полдень, и скоро им придется возвращаться через мост Алленби в Иорданию. В Аммане их будет ждать военный самолет, чтобы доставить в Каир — главную сцену великого начинания. Он был уверен, что из Израиля они выберутся так же легко, как попали. Документы в порядке, а израильтяне не слишком проверяют людей, покидающих страну.

Никто не знал, что его спутником был Абу Абдалла эль-Куртуби. И даже если бы в Шин-Бете узнали его имя, вряд ли им пришло бы в голову, что он стоит под первым номером во всех списках разыскиваемых людей. Да и чего им беспокоиться! Эль-Куртуби приехал в Израиль не для того, чтобы убивать. Он приехал, чтобы лично выслушать только что полученную ошеломляющую информацию. Они не могли выкрасть из Израиля источник информации, и эль-Куртуби настоял на том, чтобы получить ее из первых рук. Тогда можно будет принять решение о дальнейших действиях.

Эль-Куртуби повернулся к своему спутнику.

— Слушайте, — сказал он.

Сейчас, когда закончилась полуденная молитва, на соседней церкви зазвонили колокола. К ней присоединилась вторая церковь, затем третья. Колокольный звон плыл по узким улочкам старого города.

Эль-Куртуби бросил взгляд на купола и башни, на израильских солдат и полицейских.

— Помните?

Голландец кивнул:

— Да, конечно.

Колокола пробудили в них самые затаенные воспоминания.

— И вы никогда не жалели?

— Жалел? Нет, — уверенно заявил Голландец. Он не знал сомнений.

— А я иногда жалею. Особенно под Рождество. Когда я был ребенком, я обожал стойла — верблюдов, овец, осликов и сладкий ладан в церкви во время полуночной мессы. — Он немного помолчал. — Он был таким ароматным.

— Но не из-за этого ли мы расстались с христианством? Не из-за аромата? Не из-за умаления ли Бога плотью, запахами и вкусом вина. Об этом-то вы не жалеете?

Эль-Куртуби не смотрел на Голландца.

— Ребенок во мне жалеет об этом, — прошептал он. — Ни один человек никогда не узнает, сколько всего мне пришлось подавить в себе.

Постепенно колокола умолкали, и наконец наступила тишина.

— Не понимаю, — произнес Голландец. — Вы всегда были гораздо сильнее меня. Крепче. Раньше вы никогда ни о чем не сожалели.

— Я не сожалею. Сожалеет ребенок, живущий во мне.