— Значит, ты думаешь так же, как и я?

— То есть?

— Что мы находимся к западу от Дахлы.

Айше кивнула:

— Более или менее.

Коридор поднимался под углом примерно в двадцать градусов. Через каждые пару футов в полу были ступени, что облегчало подъем. Лампы освещали потолок, такой низкий, что Голландцу приходилось нагибаться. Внезапно подъем кончился, и они оказались в горизонтальном коридоре, который был и шире и выше. Стены здесь были облицованы полированными гранитными плитами, на которых виднелись четкие выгравированные силуэты высоких фигур богов.

В конце коридора деревянная лестница уходила в темное отверстие. По обеим сторонам ее висели два толстых каната, которые, очевидно, были подвешены, чтобы облегчить спуск Папе. Спустившись по лестнице, они оказались в большой погребальной камере, заполненной саркофагами и многочисленными непогребенными мумиями. Невозможно было сказать, сколько их здесь. Лампа давала слишком мало света, чтобы можно было оценить размеры помещения. Тут могли находиться тысячи тел, как в братской могиле.

Среди ярко раскрашенных саркофагов был проход. Голландец подвел их к низкой двери, за которой оказался узкий туннель, поднимающийся вверх под небольшим углом. Пройдя по нему пятьдесят или шестьдесят ярдов согнувшись, едва ли не ползком, они оказались в гораздо более просторном поперечном коридоре. Голландец повернул налево.

Еще ярдов через десять коридор внезапно закончился деревянной дверью — тяжелой, украшенной накладками из сандалового дерева и висевшей на медных петлях. В ней были современный засов и замок. Голландец открыл дверь, приказав им заходить.

Комната, в которую они попали, была маленькой и темной. На гвозде рядом с дверью висел небольшой медный подсвечник со свечой. Голландец достал из кармана коробок со спичками и зажег свечу.

— Пока вы должны оставаться здесь, — сказал он. — Не пытайтесь убежать — снаружи будет стоять Масуд.

— Зачем вы привели нас сюда? — спросил Майкл.

— Доктор Манфалути должна быть здесь. Вы — тоже. Я поговорю с вами позже. Позже вам дадут еду и питье.

Не говоря больше ни слова, он повернулся и вышел. Дверь затворилась, замок защелкнулся.

Эта была еще одна погребальная камера, вся забитая мумифицированными телами детей. На многих мумиях покровы отвалились, обнажив высохшую плоть или белые кости.

Они сидели прислонившись к стене и отдыхали. Здесь им почти не было страшно. Темнота была старым союзником, кости — просто костями, шуршание пауков — признаком жизни.

— Что, если мы заснем? — спросила Айше. — Заснем и никогда больше не проснемся?

— Ты этого хочешь?

— Возможно. Нам будут сниться сны.

— Сны? Я устал от снов, — сказал Майкл.

Подумав о том, где они оказались, о высохших мумиях, с которыми они делили комнату, он вспомнил две строчки из пьесы Йейтса «Сон костей» и тихо прошептал их про себя:

Сухие кости спят горьким сном,

Скрывая сияние солнца.

— Что это? — спросила Айше.

— Стихи, — ответил он. — Просто старые стихи.

Ночь за ночью ей снится любовь,

Объятья любимого человека.

Айше повернулась лицом к нему. В полутьме они почти не видели друг друга. Она прикоснулась к его губам пальцами, погладила его по щеке.

— Я не сплю, — сказала она. — Наши тела нам не снятся.

Он запустил руку в ее сухие волосы.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Пусть даже больше у нас ничего нет.

Они долго сидели в полной тишине. За дверью раздался кашель Масуда, их сторожа, затем — снова тишина.