Да, Джек был шокирован, но, поскольку это был Чикаго и холод тут царил во всем, ответил:

— Нисколько.

— Правда? Это многих шокирует.

— Нет, вру. Это очень шокирует. Это очень по-современному. Очень по-американски.

— По-американски? Ты считаешь, это типично для Америки? Интересно. Разве англичанка не способна на что-нибудь подобное?

Он подумал и решил, что да, женщины в любой стране могут поступить так же, если захотят.

— Иногда я несу чушь, чтобы скрыть удивление, только и всего. До чего остро — во рту горит!

— Нравится?

Он не сказал, что ему нравится, только то, что джамбалайя чересчур острая, но взял еще вилку, желая показать, что не жалуется.

— И кто же отец ребенка?

Улыбка на ее губах погасла.

— Этого я не скажу. Иначе ты будешь знать то, чего Билл не знает.

— Не надо мне было спрашивать.

— Ничего, вопрос естественный. — Она встала, вспомнив о вине в холодильнике. — Просто я не как все.

Это правда. Как все она не была. Луиза снова села и разлила вино по бокалам; в ровном пламени свечи льющаяся струйка была такого же зелено-желтого цвета, как ее глаза. Он вновь заметил, что ее гложет какая-та забота, и знал: к заботам матери-одиночки это не имеет отношения.

— Ты в порядке? — спросила она. — Вид у тебя рассеянный.

— Да задумался о вещах, что остались в отцовской квартире.

— Я тебе сказала: картины принадлежат неизвестным авторам. Одна или две, возможно, представляют какой-то интерес, но это все в теории, пока не найдешь человека, который захочет их купить. Все по-настоящему ценное он обычно тут же продавал. Я это знаю, потому что я и занималась этим.

— Я нашел газетную вырезку об одном из художников, чьи работы висят в квартире.

Луиза слегка помрачнела и отложила вилку.

— Он был таким же, как те юнцы, которые обычно окружали Тима. Молодым последователем. Друзей-ровесников у отца никогда не было, а эти… Ему нужно было, чтобы они сидели у его ног и взирали на него затуманенным взором. И они были такими же, как он. Они узнавали в нем себя.

— Не понимаю.

— Все они были личности с неустойчивой психикой. Иногда квартира походила на палату в психбольнице. Депрессивные типы, жертвы, отщепенцы, всякого рода бродяги и заблудшие. Тим поощрял их и помогал воспринимать себя художниками, которые находятся в мучительных поисках. Покупал их картины, развешивал у себя в квартире. Они считали его богом.

— Почему ты говоришь, что они были такими, как он?

— Тебе стоит кое-что узнать о Тиме. В разное время он бывал настолько разным, что трудно поверить.

— О, кое-что я об этом знаю.

— Ты так считаешь? Да что ты можешь знать, так, самую малость!

— Мне нравится твой акцент.

— У меня нет акцента. — Смотреть, как улыбается Луиза, было все равно что смотреть на вспыхнувшую спичку. — Ты в Америке. Это у тебя акцент, малыш, а не у меня.

Она наморщила лоб. Допила вино и потерла глаза двумя пальцами. От него не укрылась ее усталость. Теперь он точно знал: дело не только в том, что как матери-одиночке ей приходится тяжело. «Отключи. — сказал он себе. — Отключи ты свой полицейский глаз».

— Послушай, я действительно устала, — сказала она. — Ты не против, если я сейчас вызову такси?

В Англии, отметил про себя Джек, в такой ситуации как бы случайно, поправляя ремешок, посмотрели на часы и, зевнув, изумились бы: господи, неужто так поздно?!

Пока они ждали такси, Луиза спросила, собирается ли он все же публиковать рукопись.