Может, ты не поверил мне, когда я сказала, что избираю себе одного мужчину каждые два года. Теперь, когда ты видишь мой пыл, ты, наверно, поверишь. Пусть я познала мужчин, я пришла к тебе обновленной, чистой, изголодавшейся. И хотя ты наивен, ты прекрасный любовник, заботливый, внимательный к моим желаниям. Как ты можешь быть сыном своего отца? Он не был так бескорыстен, как ты. Он не знал, что это такое.

Чувствуешь ты присутствие волчицы в этом городе волчицы? Слышишь ли ее тихое рычание в ночи? Ее тихое и частое дыхание? Ее запах, отдающий овечьим молоком и мертвой плотью, земляными червями, и желудями, и ягодами; запах ее шерсти, отдающий сырой летней ночью, илистыми излучинами Тибра? Разве не видишь ты ее тень в окне?

Нет. Тебе невозможно видеть ее. И все же. Ибо она есть тень индиго, а тут ты всего лишь неофит.

Но ты познаешь его. Кто может жить, подобно людям, в пещерах или в дуплах деревьев, чувствовать себя как дома в прериях, в лесу, в горах, как не волчица? Кто избирает себе супруга на всю жизнь, отчего приходится предавать себя, обрекать на неверность, муку неутоленного желания? Отчего мы так близки и в то же время — заклятые враги?

Рада американке, приехавшей с тобой. Она мне не нравится. Слишком человек. Слишком холодна. Слишком элементарна. В определенном смысле. Сдерживает тебя. Охраняет от меня. Но все же, знаю, ты придешь. Ее запах на тебе. Дай мне вылизать тебя. Вылизать всего языком волчицы. Заставить тебя взмокнуть от жаркой и неутолимой моей любви, обнажить и терзать, впитать каждую каплю твоего семени, опустошить, оставив лишь одно желание — уснуть, чтобы я могла идти, сияя шерстью цвета индиго, тенью в твоих снах.

— Какой сегодня день? — простонал Джек.

Натали в парчовом халате, раньше принадлежавшем Тиму Чемберсу, раздвинула шторы и подняла раму. Она принесла поднос с крепким эспрессо, тостами и кастрюлей супа.

— Ты спал целую вечность. Если намерен и впредь совершать такие подвиги, надо чем-то поддерживать силы, — сказала она, подмигнув. — Но все, что я нашла, это суп.

— Я уснул, и мне снилось, что ты волчица. Ведь это только сон, да?

— Волчица? Разве что сама об этом не знаю. В темной половине души. Тебе снились волки, потому что я рассказывала тебе о луперкалиях. Перед тем, как ты уснул. А индиго тебе не снился?

— Нет. Он там присутствовал где-то, но я его не видел.

— А я видела. Что-то происходит, когда я с тобой. Второй раз за неделю мне снится индиго. Что в тебе такого, Джек?

— Ты видела его во сне?

— Да. Очень ясно.

— Опиши мне его.

Она помолчала, подняв глаза к потолку, ища вдохновение.

— Не могу.

— Попытайся.

— Бесполезно. Он всегда текуч, как вода или расплавленный металл. Но когда просыпаюсь, забываю, каков его подлинный характер.

Джек припомнил кое-что из того, что Натали, перед тем как он уснул, рассказывала о луперкалиях — древнем римском празднестве, проходящем у священной пещеры, где волчица вскормила брошенных Ромула и Рема. Обнаженных юношей, измазанных кровью, омывали козьим молоком и вручали им куски козлиной шкуры; потом они бежали по городу, ударяя этой шкурой женщин, чтобы охранить их от бесплодия. Тим Чемберс, как намекала Натали, попытался возродить обычай и нашел множество сторонников, готовых принять в нем участие.

Джек задумчиво грыз тосты, заедая их супом.

— А ты когда-нибудь соглашалась участвовать в этих его играх?

Натали скривилась в гримасе отвращения.

— Запомни раз и навсегда. Я давала ему, но задурить себя не позволяла.