В самом начале штурма стен Рима коннетабль был смертельно ранен мушкетным выстрелом в глаз. Позже Бенвенуто Челлини хвалился, что это именно он пустил пулю, убившую герцога де Бурбона, хотя на самом деле он не был даже близко к тому месту, где это произошло, но кто же осмелится с ним спорить? Раньше чем командиры смогли построить свои войска и отдать приказы, солдаты беспорядочной толпой ринулись на незащищенный город со шпагами наголо и мушкетами наготове, и через несколько часов город был взят.

В первые восемь дней в городе царило смертоубийство и по улицам рекой текла кровь, засыхая на тысячелетних камнях. Из города бежали больше сорока пяти тысяч человек, а оставшееся население оказалось в настоящем аду. Алчные захватчики жгли церкви, монастыри, больницы, дворцы и частные дома. Они убивали направо и налево, не щадя даже сумасшедших, больных в богадельнях и домашних животных; они пытали мужчин, чтобы заставить их отдать то, что могло быть спрятано; они насиловали всех женщин и девочек, что попадались им на пути; они убивали всех — от грудных младенцев до глубоких стариков. Грабежи, будто нескончаемая оргия, продолжались неделями. Солдаты, пьяные от крови и вина, вытаскивали на улицы разбитые произведения искусства и церковную утварь, обезглавливали без разбора статуи и людей, забирали себе все, что могли унести, а остальное ломали на куски. Знаменитые фрески в Сикстинской капелле избежали общей участи только потому, что там бдели над телом коннетабля де Бурбона. В Тибре плавали тысячи трупов, и запах разлагающейся плоти отравлял воздух. Собаки и вороны терзали валяющиеся повсюду тела. Затем в город явились верные спутники войны — голод и болезни, не щадившие ни несчастных римлян, ни их палачей.

В эти ужасные дни Педро де Вальдивия в бешенстве носился по улицам Рима со шпагой в руке, тщетно стараясь прекратить грабежи и убийства и принудить солдатню к порядку. Но пятнадцать тысяч ландскнехтов не признавали ни командиров, ни законы и готовы были убить любого, кто пытался помешать им. Волею случая Вальдивия оказался у дверей одного из монастырей как раз в тот момент, когда его пыталась взять штурмом дюжина немецких наемников. Монахини, зная, что ни одна женщина не сможет избежать поругания, собрались во дворе монастыря и встали вокруг креста. В центре круга неподвижно стояли молодые послушницы, держась за руки, опустив головы и едва слышно шепча молитвы. Издали они походили на голубок. Они просили Господа, чтобы Он сохранил их честь незапятнанной, смилостивился и послал им скорую смерть.

— Назад! Кто переступит этот порог, будет иметь дело со мной! — зарычал Педро де Вальдивия, потрясая шпагой в правой руке и короткой саблей — в левой.

Несколько ландскнехтов остановились в удивлении — наверное, прикидывали, стоит ли пререкаться с этим величавым и решительным испанским офицером или лучше перейти к соседнему дому, — но другие толпой бросились в атаку. У Вальдивии было то преимущество, что он, в отличие от немцев, был трезв. Четырьмя точными ударами он оглушил нескольких противников, но к тому времени остальная часть группы оправилась от первого замешательства и тоже бросилась на него. И хотя рассудок немцев был затуманен винными парами, они были столь же замечательными воинами, что и Вальдивия, и скоро окружили его. Этот день мог бы стать последним для храброго офицера из Эстремадуры, если бы откуда ни возьмись рядом с ним не появился Франсиско де Агирре.

— Сюда, тевтонские сволочи! — закричал разъяренный баск, красный от гнева, огромный, размахивая шпагой, как дубиной.

Стычка привлекла внимание других испанцев, которые проходили неподалеку и увидели своих земляков в серьезной опасности. Быстрее, чем это можно описать словами, перед монастырем завязалась настоящая битва. Менее чем через полчаса налетчики отступили, оставив нескольких своих товарищей истекать кровью на улице, а офицеры стали баррикадировать двери монастыря.