В отличие от ноздрей другого посетителя другой цитадели католицизма ноздри Ричарда, несмотря на всю свою чувствительность, не затрепетали под высокими сводами этого «дерзновенного чертога». Когда-то, когда он сам был моложе и дерзновеннее, он провел немало славных деньков в больших загородных домах. Он не раз пробирался по ним украдкой, воровал напитки, увиливал от поездок в церковь и не один километр прошел на цыпочках по их скрипучим коридорам, держа ботинки в руке. Позднее, притаившись в зарослях камыша, он палил из ружья по уткам (которые держали долгий и утомительный путь на юг, где их ожидал заслуженный отдых). Воскресным утром, зажатый с обеих сторон огромными братьями, на огромных машинах Ричард ездил в паб («Я с ней тоже перепихнулся», — рассказывал Первый Брат про замужнюю блондинку. «Врешь!» — «А ты проверь!» — «Какого цвета у нее там волосы?» — «Черного!»). В шесть утра, выпив джина, Ричард успевал поучаствовать в продолжении вчерашнего застолья, а потом гонялся верхом по окрестностям за каким-нибудь хорьком или лаской. Но чаще всего он общался в классической позе с несколькими дородными дочерьми местной знати и мелкопоместного дворянства, пока все вокруг не начинало пахнуть спермой. Потом они начинали дурачиться, и он рассказывал им, кто такой Чехов, почему идет дождь и отчего самолеты не могут оставаться в небе без движения. Тогда Ричард думал: когда же это наконец закончится, но он уходил и возвращался, а все оставалось по-прежнему. Но эту династию в любом случае ожидало вымирание. Хотя граф и произвел на свет пятерых дочерей, терпеливо изводя жену в надежде на наследника, и хотя дочери подарили своим мужьям многих Джереми, Джасперов и Джозефов, имение, разумеется, должно было наследоваться по мужской линии и вскорости было обречено сменить владельца.

Небо посветлело. Его крыша из облаков продырявилась, как дуршлаг, и казалось, что наклонные лучи рассеянного света сходятся в одной точке на высоте полета обычного аэроплана — а это приблизительно семнадцать с половиной тысяч метров над землей. Не переодеваясь, Ричард вооружился деревянной ракеткой и сыграл несколько партий в теннис с Деми, Уранией и Каллисто. На корте было такое количество бугров и выбоин, что Ричард решал, как он будет бить — слева или справа — уже после отскока мяча. Предугадать отскок было невозможно. Затем он постоял, любуясь плавательным бассейном. От плотно затянутой зеленью воды поднимался теплый дух брожения. Поплавать Ричард не захотел; быть может, он решился бы выпить такой водицы, но плавать в ней — нет. Вместе с Деми они отправились бродить по мокрым аллеям. Обошли теплицы и оранжереи, гроты и застекленные павильоны, беседки, увитые плющом, маленькие игрушечные домики-замки и заросли, оставленные в природном состоянии. Ричард то и дело доставал и прятал свою записную книжку, демонстрируя профессиональный интерес, а Деми рассказывала разные истории о пропавших котятах, любимых пони, больных сурках, прытких кроликах и так далее, об изменах и мятежах, о тяготах военного времени и о королевских визитах… Слушать — это так хорошо, подумал Ричард; слушать — всегда хорошо. Они подошли к кухне со стороны огорода. На дорожке Деми вдруг оступилась, и он поспешил поддержать ее. Он ждал подходящего момента.

В доме Ричард обнаружил библиотеку размером с гимнастический зал, в которой не было ни одной читабельной книги, даже ни одного альманаха. Так что он решил в ней поспать. Было уже темно, когда Деми его разбудила. Она принесла ему чашку чая и печенье и сама присела рядом на украшенный бахромой диван, держа свою чашку в ладонях, как будто это был фимиам или святой грааль. Ее обтянутые джинсами бедра были раздвинуты, пальцы ног жестко упирались в пол, икры напряжены.