На центральной площади городка дверцы машины распахнулись и выпустили Ричарда.

— Вам звонила какая-то девушка по имени Гел.

Ричард повернулся кругом.

— Девушка по имени Гел?

— Некто по имени Гел.

— Может быть, Гэл?

— А может, и Гэл.

Собеседником Ричарда был Бенджи — муж Амариллис. Он сжимал в руке листок бумаги, вырванный из школьной тетради и исписанный мучительными каракулями, которые вполне могли бы принадлежать Дарко. Ричард потянул у него из рук листок:

— Можно взглянуть?

— Сообщение записал старик, и он, по-моему, здорово разозлился. А потом, разумеется, связь оборвалась. Здесь никогда не работает телефон, а мобильники сюда брать не разрешается. Таковы правила дома. Она сказала, что у нее есть новости. Что это?

— Что тут написано? Что это за слово?

— «Позиция»?

— Нет, это прилагательное.

— «Поздние»? Уф — или «позорные»?

— А не может это быть «позитивные»?

— Да, верно. Думаю, вы правы. «Позитивные новости».

Был воскресный вечер, и все разъезжались, исчезая в извечном кошмаре воскресной ночи. Чтобы влиться в поток машин и погрузиться в суету понедельника. Итак, у Гэл были позитивные новости. Что бы это могло значить?

Все сошлись на том, что не хотят печатать роман «Без названия»? Или позитивно настроенная Гэл решила, что роман «Без названия» не подходит для печати? Нет. Позитивное противоположно негативному. Минус на минус дает плюс…

— Пошли, — сказала Деметра, беря его за руку. — Пора тебе познакомиться со стариком.

Мужчины все время носят брюки, даже в постели, а женщины носят их примерно половину того времени, что они бодрствуют. Но именно женщины носят кюлоты, панталоны, тренировочные брюки, бриджи, бермуды, лосины, велосипедки, хотя вовсе не собираются кататься на велосипеде, совершать верховую прогулку или заниматься спортом, в то время как мужчины просто носят брюки — штаны, портки, — и этим все сказано. Поэтому, возможно, Ричард даже испытал нечто вроде удовольствия, облачившись в клеши цвета овсянки: они пленили его своей новизной. К примеру, тем, как они морщились, как игриво врезались сзади. Сверху на бедрах они сидели низко, а внизу были коротки и широко развевались вокруг лодыжек. А еще от них все чесалось, и особенно убийственно по внутренней поверхности бедра, от коленей наверх, они жгли все сильнее, поднимаясь к мошонке стайкой взбунтовавшихся крабов. И, что скрывать, колючий шов, приходившийся между ягодиц, тоже тер до умопомрачения. Поэтому Ричард возненавидел эти брюки. Он ненавидел их с утра до вечера, потому что они его старили. Он выглядел в них как старик, как слизняк, выглядывающий из своего домика, в чужих сморщенных клешах.

— Деми, — небрежно произнес Ричард, — я тут просматривал утром свой блокнот. И мне хотелось бы проверить одну запись, касающуюся тебя, — (Деми вела его через темный двор по направлению к детскому крылу и каретному сараю, где, как пояснила она, последние семь лет затворниками жили граф с графиней.) — Ты ведь говорила, что Гвин не может писать ни за что, правда?

— Да, — не сразу ответила Деми. — Да, не может, ведь так?

— Не может.

— Это ясно как день, разве нет?

— Вот именно.

— Тогда пойдем.