…Информация внушает мне, чтобы я перестал говорить «привет» и начал говорить «пока».

Часть

третья

~ ~ ~

Говорить о трудностях, с которыми сталкивается успешный романист середины 90-х годов двадцатого века, Ричарду Таллу было непросто. Его одолевали проблемы, с которыми сталкивается романист-неудачник середины 90-х годов двадцатого века — или романист, возвращающийся в литературу, которого будем называть (пока) «романистом, не доказавшим себя». Ричард летел экономическим классом. Его место было не у прохода и не у иллюминатора, но, главное, это был салон для некурящих. Здесь было тесно и неудобно. От Гвина Барри Ричарда отделяли несколько сотен метров и несколько сотен пассажиров. Гвин лежал почти горизонтально в широченном пурпурном кресле, в модных носках и шикарных шлепанцах, и, расплываясь в благосклонной улыбке, позволял увивавшимся вокруг него молоденьким стюардессам подливать себе то воды из альпийских источников, то кроваво-красного бургундского, чтобы запить тарталетки с икрой, рулетики из копченого лосося, спаржу, разложенную поверх лодочек из помидоров и украшенную кастильскими оливками. Гвин летел первым классом. Ричард летел экономическим классом: он потягивал пиво из банки, закусывал арахисом, и ему казалось, что экономический класс — это целый мир. Его сосед слева был совсем юн. Сосед справа — очень стар. А между ними сидел Ричард. Ребенок вертелся, ерзал и иногда прижимался к Ричарду, беспечно уверенный, что его прикосновения ничуть не помешают. Старик справа, погруженный в траур прожитых лет, напротив, держался отстраненно. Ричард обнаружил, что его больше тянет к соседу слева, ему были приятны беззаботные детские прикосновения. В конце концов, Ричард был в том возрасте, когда он был скорее доволен, чем разозлен, если в парке или в саду около него вдруг начинала с жужжанием носиться пчела, он был польщен тем, что хоть кто-то, пусть ненадолго, пусть по глупости, ошибочно принял его за цветок.

Так, значит, перед нами обновленный Ричард? Что ж, если бы вы понаблюдали за ним в течение последних нескольких недель, то, возможно, вы бы так и подумали. Его синяк прошел, исчезла даже бледно-желтая тень на скуле. Его нос вел себя вполне разумно, как полагается всякому порядочному носу (теперь он грелся на солнышке на Береге здравого смысла). В «Танталус пресс» Ричард появлялся с видом скорбной отрешенности. «Как приятно будет вернуться к вашим метрическим медитациям, — писал он Киту Хорриджу, — после всей этой суеты с выходом моей книги в Штатах». Принимая душ и бреясь, Ричард стал думать о себе с большим уважением и уверенностью (особенно после того, как предыдущей ночью успешно позанимался — или, по крайней мере, неоспоримо — с Джиной любовью: «Чего ты хочешь?» — «Мою крошку»), Ричард несколько расплывчато пообещал Гвину, что задаст ему жару, и это несколько подпортило в целом приятный обед в доме на Холланд-парк-авеню. Если бы вы видели и слышали все это, вы могли бы подумать, что перед вами уверенный в своем успехе писатель. Ричард потратил уйму времени на Энстис, терпеливо убеждая ее не приводить в исполнение задуманный ею новый план (план совершить самоубийство на Кэлчок-стрит, 49) и вдохновляя ненадолго съездить отдохнуть на остров Малл (на острове Малл, там на севере, в середине марта, в представлении Ричарда даже неисправимый оптимист Лейбниц свихнулся бы со скуки). Ричард отказался от услуг Стива Кузенса — отменил исключительно деликатную операцию, за время подготовки к которой уже успел нахлебаться дерьма. Он почувствовал, что над ним самим нависла грозовая туча. В тот вечер в «Канал Крепри» Ричард был спокоен, но он не мог не заметить белых бурунов приближающегося шторма на мозаичном лице Стива. Возвращаясь в тот вечер домой, Ричард затылком чувствовал, что у него за спиной сгущаются тучи, громового разряда, однако, не последовало.