|
Конечно, на то были личные причины, и это, в конце концов, чувствовали все. Как обозреватель он писал сильно — у него был свой неподражаемый голос и своя память. Но своим примером он только подкреплял взгляд на Критика как на Вышибалу. Похвалы Ричарда могли удостоиться лишь гении. Но главной проблемой всех присылаемых ему романов было то, что они были опубликованы. А его романы — нет… Ричард откинулся на спинку стула: он только что совершил головокружительный трюк, изловчившись измерить себе пульс, не переставая при этом кусать ногти. Его младший сын, Марко, не прошедший утренний тест Джины на состояние здоровья и пропускавший еще один день в школе, крутился возле отца, пытаясь примостить резинового тролля или гоблина на различных приблизительно горизонтальных поверхностях: на руке Ричарда, на плече Ричарда или на одной из его проплешин. С улицы из содрогающегося окна доносился яростный скрежет металла о камень, с садистской настойчивостью вгрызающегося в болезненные кальцинированные основания дома, улицы, всего города: словно бур, высверливающий канал огромного зуба.
Например, это обязательно должна быть «Нью-Йорк таймс». Ричард знал, что «Лос-Анджелес таймс» больше, но, с его точки зрения, Гвин был не настолько чокнутым, чтобы его хватило на «Лос-Анджелес таймс». А вот для «Нью-Йорк таймс» он был достаточно крейзанутым, не вопрос. За это Ричард мог бы поручиться своим рассудком. Если Гвин недостаточно чокнутый для «Нью-Йорк таймс», значит, Ричард теряет нюх. Он протянул руку к пиджаку, висевшему на спинке стула, и вытащил из кармана помятую чековую книжку, на которой он, помнится, успел записать несколько слов о «Темном домике души». Точно: «сдает своих дружков, чтобы избежать плахи, с. 536». Чековая книжка присоединилась к другим заметкам, собранным на заваленном разным хламом столе: заметкам, сделанным на футляре для кредиток, на разорванном конверте, на пустом спичечном коробке. Его стол был чудовищно перегружен — часто Ричард просто не успевал найти на нем телефон, и тот прекращал звонить, иногда он его, наверное, даже не слышал. План был такой. Ричард посылает Гвину Барри воскресный номер газеты «Нью-Йорк таймс» — всю эту толстенную пачку бумаги, для изготовления которой, наверное, пришлось вырубить небольшую рощицу. К газете должна была прилагаться отпечатанная на машинке записка, гласившая: Дорогой Гвин, здесь есть кое-что, что может Вас заинтересовать. Цена славы! Всегда Ваш, И разумеется, никаких указаний на то, где это интересное нечто можно найти. Ричард представлял, как Гвин в своем кабинете, где все расставлено в алфавитном порядке, раскрывает посылку, нахмурившись читает записку, потом берет газету и для начала с легкой улыбкой на лице просматривает книжный раздел, потом, уже не так уверенно, открывает раздел искусств, а потом… — Марко, зачем ты это делаешь? Марко либо его не расслышал, либо не понял. — Чо? — сказал он. Всегда непросто передавать детскую речь. Однако без этого не обойтись. А Марко сказал не «что?», он сказал именно «чо?» — определенно более скромное и короткое слово, и без зубного «т». — Я про эту игрушку на моей руке, — сказал Ричард. — Зачем? Для чего? — Тебе не нравится? — Нет. — Так тебе тоже не нравится? — спросил Марко, пристраивая игрушку на голове у отца. — Нет. — А так? — спросил Марко, ставя игрушку ему на плечо. — Мне все не нравится, — ответил Ричард. («И Эдмунд Уоллер тоже».) — Как я должен писать эту рецензию? Ричарду хотелось, чтобы Марко куда-нибудь ушел, тогда он смог бы позвонить Энстис, выкурить сигарету, высунувшись в окошко, и продолжать думать о том, как ему растоптать Гвина. |
