«Ну вас, дураков!»

Гильдейские щенки называли ребят со станции и дураками, и похуже…

А за что? Дураки — потому что подвергаем опасности планету, на которую Гильдии наплевать? Дураки, потому что мечтаем о мире, который, любому видно, так щедро предлагает все, что мы добываем с риском для жизни, причем большую часть добытого нами в шахтах закладывают в резерв, согласно гильдейскому списку приоритетных задач?

Дураки — потому что оспариваем власть Гильдии? Когда ты никак не можешь войти в Гильдию, если не являешься потомком первого экипажа «Феникса»? Не это ли главная причина, из-за которой рожденные в Гильдии называют нас дураками? Потому что ни один потомок строителей станции никогда не сможет переступить разделительную линию и обучаться на гильдейца, и Гильдия всеми силами старается сохранять такое положение…

Конечно, оскорбления обижают особенно сильно из-за того смысла, который вкладывают в них ребята из Гильдии. И неважно, что если гильдейцы из старшего поколения поймают на таких разговорах своих щенков, то продержат целую неделю на голодном пайке… это не заденет гордость гильдейского сопляка и не позволит парнишке со станции получить то, для чего он не был рожден, — и не сделает науку утраченной Земли важной или значительной для Гильдии.

Итак, теперь Гильдия говорит: «Покиньте этот мир»? Отправляйтесь колонизировать бесплодную Модетту, а мы пока будем обшаривать звезды в поисках другой планетной системы, свободной от хозяев, — о-о, и еще, кстати сказать, вам надо будет добывать топливо и ископаемые, и строить станции возле тех звезд, чтобы дозаправлять корабли Гильдии, жить там, и умирать там, и делать это снова и снова, снова отдавать жизнь, проливать пот, преодолевать опасности — быть рабочими пчелами, пока гильдейские корабли путешествуют к новым местам, где снова понадобятся рабочие пчелы, чтобы строить… без конца через бесконечный космос, и все это время Гильдия будет сохранять свои приоритетные задачи и свои привилегии, которые поглощают почти все наши ресурсы…

Нет, лучше уж мы останемся здесь, на холодном ветру под угасающим небом. Под нашим небом, в котором сейчас заходит Мираж, а Модетта еще только должна взойти, в этот занятный промежуток между сиянием дня и настоящей ночью.

Мы можем умереть здесь. Дела могут обернуться плохо. Микробы могут выкосить нас быстрее, чем мы разберемся, какая дрянь вызвала эту напасть. Мы можем нанести жуткий вред этому миру и каждому живому существу на нем.

Снова и снова возвращались к нему всякие страхи, пока он стоял в темноте, в шепчущей тишине на чужом склоне. Накатывала тоска по дому, стоило лишь подумать: вот, хорошо бы рассказать о том или этом родителям или друзьям, близким с самого детства, — тогда, словно воспоминание о недавней смерти, приходила мысль, что отсюда не позвонишь так просто по телефону, и никто не даст абсолютной гарантии, что посадочный челнок, на который мы возложили все свои надежды и само свое будущее, будет когда-нибудь построен.

Сюда, Вниз, вместе с Ианом прибыл Эстевес — помоги Господи бедному Хулио с его насморком и чиханьем. Они с Эстевесом просто не заговаривали о Верхнем Этаже, о своих сомнениях… они вместе учились, вместе получали специальность — знали друг друга всю жизнь… а как не знать в ограниченном мирке станции? Они с Хулио вдоволь обмусолили эти сомнения, пока не приняли решение, — но не зацикливались на них, когда узнали, что будут в команде, и уж тем более не начали пережевывать все снова, когда оказались здесь, Внизу.