— Кто снабдил вас пистолетом, нанд' пайдхи?

— У меня никогда не было пистолета, — сказал Брен. — Я не знаю, о чем вы говорите.

Следователь выключил магнитофон, взял его в руки, встал со стула и вышел.

Брен висел на стержне, трясся, говорил себе, что только что свалял последнего дурака, говорил себе, что Табини не заслуживает такой преданности, а ведь был реальный шанс выбраться отсюда живым, остаться на своем посту и поехать обратно, чтобы работать с Мосфейрой, заниматься обычным делом…

Черта с два они бы меня выпустили. «Доверие» — это слово, которое на атевийский язык не переводится. Зато у атеви есть четырнадцать слов, обозначающих предательство.

Он ждал, что вернутся охранники — может, пристрелить, может, забрать куда-то в другое место, к менее разумным людям, о которых говорил этот следователь. Вот только… Если у тебя есть потенциальный информатор, ты его не отдашь конкурирующей группе. Точно, не отдашь. Все это — Сенеди. Все это — вдова. Все та же игра, неважно, какая тактика. Просто средства грубее. Сенеди ведь предупреждал, что рано или поздно люди сдаются, не выдерживают.

Он услышал, как кто-то вышел из комнаты дальше по коридору, услышал, как закрылась дверь, и в долгой-долгой тишине все задавал себе вопросы, насколько плохо будет дальше — и получал жуткие, самые жуткие ответы из матчими. Ему не нравилось думать об этом. Уже сейчас дышать было больно, а ног он не чувствовал вообще.

Намного позже открылась дверь наружной комнаты. Снова шаги вниз по каменной лестнице — он прислушивался, делал частые неглубокие вдохи, которые не давали достаточно кислорода, следил, как движутся тени по более темному коридору, и пытался сохранить здравомыслие — найти повод для переговоров, как он говорил себе. Зацепить этих ублюдков, просто чтобы заставить их говорить — тянуть время, пока Хэнкс, или Табини, или еще кто-то сумеет что-нибудь сделать.

Внутрь вошли охранники — на этот раз люди Сенеди, будь я проклят!

— Скажите Сенеди, что я решил, — заговорил он очень деловитым тоном, словно это был его кабинет, а они пришли получить сообщение. — Может быть, мы сумеем прийти к соглашению. Мне нужно поговорить с ним. Я поговорил бы лучше с ним.

— Это не наше дело, — сказал один — и он узнал это отношение, это официальное умывание рук: атевийский чиновник занял определенную позицию, прервал переговоры и приказал своим подчиненным пресекать любые попытки твердокаменно официально. Сенеди мог отдать приказ добиться результата, а о методах слышать ничего не желает. Но вряд ли. Брен не относил Сенеди к такой породе. Он считал, что Сенеди обязательно захочет знать, что делают его подчиненные.

— Это промежуточная позиция, — сказал он. — Передайте ему, что есть способы решить проблему.

Что угодно, лишь бы заставить Сенеди послать за мной.

Но охранники получили другие приказания. Начали отвязывать руки. Значит, собираются доставить меня в какое-то другое место. Господи, ну пожалуйста, лишь бы внутри Мальгури.

Целых четверо пришли со мной управиться. Смешно. Вот только ноги не работают как следует. Одна ступня вообще мертвая. И руки не действуют… Он попытался встать, пока они не придумали своего способа, и двое из них приподняли его и придержали руками сзади, чтобы он остался на ногах, хотя любой мог бы его унести сам, без посторонней помощи.

— Простите, — сказал он.

Его вели к двери, ступня подламывалась на каждом шагу, он обзывал себя дураком, что раскрыл рот, — деваться некуда, до того уже привык ко всем этим проклятым любезностям, таким сейчас бессмысленным…

— Просто передайте Сенеди, — говорил он, пока его вели по коридору.