Банитчи открыл дверь второй раз — им пора было отправляться на аудиенцию — и Брен вышел вместе с Банитчи, чувствуя себя скорее как конвоируемый пленник, чем как объект повышенной официальной заботливости.

* * *

— Айчжи-ма… — Брен отвесил церемониальный поклон, держа руки на коленях.

Табини, только в рубашке и брюках, еще не в парадной одежде, сидел на солнышке перед открытыми дверьми — дверьми Табини, прорезанными высоко в громадном массиве Бу-чжавида и выходящими не в сад, а к отрытому небу, к спускающимся вниз террасам древних стен и к городу, что раскинулся оторочкой вокруг крепости, к геометрическому рисунку черепичных крыш, оранжево-алое сияние которых было сейчас подернуто и приглушено утренним туманом до тусклой красноты, крыш, соразмеренных и сориентированных в благоприятных сочетаниях одна относительно другой и относительно прочих сооружений города — до самой реки. А дальше, за рекой — горный кряж Бергид, плавающий над туманной дымкой далеко за равниной, — великолепный вид, прохладное, захватывающее дух утро.

Стол был поставлен на свету, наполовину на балконе, лицом к этому пейзажу.

Табини завтракал. Он сделал знак слугам, которые немедленно поставили еще две чашки и выдвинули для гостей два стула.

Следовательно, обстановка будет неофициальная. Они с Банитчи заняли предложенные места, лицом к ограждению балкона, за которым раскинулись тускло-красные сейчас черепичные крыши города и голубоватый силуэт Бергида вдали.

— Я надеюсь, повторения инцидента не произошло, — сказал Табини.

— Нет, айчжи-ма, — ответил Банитчи, накладывая сахар в чашку.

— Я очень расстроен этим происшествием, — сказал Табини. Отхлебнул чаю. — И расстроен также тем, что вам пришлось стать объектом публичного внимания, Брен-пайдхи. Но я был обязан занять недвусмысленную позицию. Я просто не мог оставить этот случай без внимания… Кто-нибудь подходил к вам на совещаниях?

— Нет, — ответил Брен. — Но я, боюсь, был вчера не особенно наблюдателен. Я еще не свыкся с этой мыслью.

— Вы боитесь?

— Тревожусь. — Он и сам не знал с уверенностью, что именно чувствует. — Тревожусь, что оказался причиной такой суматохи и расстройства, хотя нахожусь здесь для вашего удобства.

— Это политический ответ.

— И очень сержусь, айчжи-ма.

— Сердитесь?

— Что не могу идти туда, куда хочу, и делать то, что мне хочется.

— Но разве пайдхи мог это хоть когда-нибудь? Вы никогда не выходите в город без эскорта. Вы не путешествуете, вы не устраиваете приемов, которые, конечно, как объяснил бы Банитчи, относятся к самым небезопасным привычкам.

— Это — мой дом, айчжи-ма. Я не привык прокрадываться в собственную дверь и беспокоиться, не вздумает ли какой-нибудь незадачливый слуга войти, открыв эту дверь старым ключом… Очень надеюсь, кто-то предупредил их.

— Кто-то предупредил, — сказал Банитчи.

— Я беспокоюсь, — заключил Брен, отняв от губ чашку. — Простите меня, айчжи-ма.

— Нет-нет-нет, я ведь сам спросил. Это вполне обоснованные заботы и вполне обоснованные жалобы. И вам нет никакой нужды терпеть все это. Я думаю, вам будет хорошо на некоторое время уехать в Мальгури.