Он подчинился не задумываясь, автоматически. В Илисиди ощущалась властность. Она указала пальцем место перед собой, Брен подошел туда и остановился, а она оглядела его с головы до ног. Эти палево-желтые глаза были, похоже, семейной чертой, их взгляд заставлял человека припомнить все, что он сделал за последние тридцать часов.

— Тщедушное существо, — сказала наконец она.

Со вдовой не пререкаются. Это было хорошо известно.

— Для моего биологического вида — нет, нанд' вдова.

— Машины, чтобы открывать двери. Машины, чтобы подниматься на второй этаж. Маленькие чудеса.

— Машины, чтобы летать. Машины, чтобы летать среди звезд.

Возможно, она чем-то напомнила ему Табини. Он внезапно переступил общепринятую грань вежливости между незнакомцами. Он забыл о титулах и почтительности и ввязался в спор с ней. И дороги назад не видел. Табини не признавал отступления, отступивший перед ним не заслуживал уважения. Наверняка Илисиди точно такая же, он понял это в ту секунду, когда заметил стиснутые челюсти и огоньки в глазах — таких же глазах, как у Табини.

— И вы позволяете нам взять то, что подходит для нас, отсталых.

Ну что ж, на прямые слова — прямой отпор. Он поклонился.

— Я помню, что вы выиграли войну, нанд' вдова.

— Мы выиграли?

Эти бледные желтые глаза были быстры, морщинки вокруг рта говорили о решительности. Она стреляла в него. Он стрелял в ответ.

— Табини-айчжи тоже говорит, что это спорный вопрос. Мы с ним спорим.

— Сядьте!

Уже какой-то прогресс. Он поклонился, придвинул удобную скамеечку для ног, чтобы не возиться с тяжеленным креслом, — вряд ли, подумал он, мое пыхтенье продвинет вперед отношения с этой старой дамой.

— Я умираю, — отрывисто бросила Илисиди. — Вам это известно?

— Все умирают, нанд' вдова. Мне это известно.

Желтые глаза все еще не отпускали его, жестокие и холодные, уголки рта вдовствующей айчжи опустились.

— Наглый щенок.

— Почтительный, нанд' вдова, к тем, кто сумел долго прожить.

Кожа у глаз старухи собралась морщинками. Подбородок пошел кверху, упрямый и квадратный.

— Дешевая философия.

— Но не для ваших врагов, нанд' вдова.

— Кстати, как здоровье моего внука?

Ей почти удалось шокировать Брена. Почти.

— Вполне хорошо, как он того и заслуживает, нанд' вдова.

— И насколько же хорошего здоровья он заслуживает?

Она схватила узловатой рукой трость, стоящую рядом с креслом, и ударила в пол — раз, другой, третий.

— Черт вас побери! — закричала она, не обращаясь ни к кому конкретно. — Где чай?!

Беседа, само собой разумеется, кончилась. Он был рад узнать, что это слуги, оказывается, покусились на ее доброе настроение.

— Простите, что побеспокоил вас, — начал он, поднимаясь.

Трость барабанила в пол. Старуха повернула к нему свирепую физиономию.

— Сидеть!

— Я прошу прощения высокочтимой вдовы. Я…

«Я опаздываю на неотложное свидание», — хотел он сказать, но не сказал. Почему-то на этом месте ложь была невозможна.

Бам-м! — гремела трость. Бам-м!

— Лежебоки проклятые! Сенеди! Чай!

«Она в своем уме?» — спросил себя Брен. Сел. Он не знал, что еще может сделать — и сел. Он не был даже уверен, есть ли тут вообще слуги и входил ли вообще чай в уравнение, пока ей не стукнуло в голову, но предположил, что личная прислуга вдовствующей айчжи знает, что с ней делать.