Старые сотрудники, сказала Чжейго. Опасные, намекнул Банитчи.

Бам-м! Бам-м!

— Сенеди! Ты меня слышишь?

Может, этот Сенеди двадцать лет как мертв. Брен застыл на скамеечке, обхватив руками колени, как ребенок, он был готов прикрыть голову и плечи, если каприз Илисиди повернет трость против него.

Но, к его облегчению, кто-то действительно появился — слуга-атева, которого он с первого взгляда принял за Банитчи, но это явно не был Банитчи, как показал второй взгляд. Та же самая черная униформа — но лицо изборождено годами, а волосы обильно исчерчены сединой.

— Две чашки, — рявкнула Илисиди.

— Не составит труда, нанд' вдова, — сказал слуга.

Сенеди, предположил Брен. Но ему вовсе не хотелось чаю, он уже поглотил свой завтрак, все четыре блюда. Ему не терпелось избавиться от общества Илисиди и от ее враждебных вопросов, пока он не успел сказать или сделать что-нибудь совсем наглое и тем породить дополнительные сложности для Банитчи, хоть его тут и нет.

Или для Табини.

Если бабушка Табини действительно умирает, как она заявила, то наверняка у нее нет причин терпимо относиться к этому миру, который, по ясно выраженному Илисиди мнению, поступил неразумно, обходясь без нее. Вполне возможно, что это опасная и озлобленная женщина.

С лишней чашкой чая действительно не возникло трудностей, чайный сервиз как правило содержит шесть чашек, и Сенеди сунул одну полную чашку в руки вдове, а вторую предложил Брену. Ясное дело, придется ее выпить — на мгновение он услышал слова, которые разумные взрослые атеви говорят каждому ребенку, едва начавшему ходить: не разговаривай с чужими, не бери у них ничего, не трогай…

Илисиди деликатно отпила глоток, и ее непримиримый взгляд уперся в Брена. Забавляется, ясно как день. Может, думает, какой ты, парень, дурак, что не отставил чашку сразу и не побежал к Банитчи за советом, или потому дурак, что опрометчиво зашел в разговоре слишком далеко, споря с женщиной, которую боится немало атеви — и отнюдь не потому, что она безумна.

Он поднес чашку к губам. Другого выхода не было — разве что постыдное, унизительное бегство, а такого пайдхи никогда себе не позволял. Отпил — и посмотрел прямо в глаза Илисиди, а когда не обнаружил в этом чае ничего странного, отхлебнул еще глоток.

Пока Илисиди пила, сетка морщин у нее вокруг глаз стягивалась гуще. Он не видел ее губ — рука с чашкой заслоняла — а когда старуха опустила чашку, морщины словно растаяли, оставив лишь неразгаданную карту ее лет и намерений, лабиринт тонких линий в озаренной огнем блестящей черноте ее кожи.

— Так каким же порокам предается пайдхи в свободное время? Азартные игры? Секс со служанками?

— Пайдхи обязан быть осмотрительным.

— И целомудренным?

Это был невежливый вопрос. Но она, похоже, и не собиралась изображать вежливость.

— До Мосфейры не так трудно долететь, нанд' вдова. Когда у меня есть время съездить домой, я уезжаю. Последний раз… — Он чувствовал, что его не вызывали на легкий разговор. Но лучше говорить самому, чем терпеть допрос Илисиди. — Последний раз я ездил домой двадцать восьмого мадара.

— Так, значит. — Еще глоток чая. Щелчок пальцами, длинными и тонкими. — И наверняка предавались там извращениям.

— Я ездил навестить мать и брата.

— А ваш отец?

Очередной нелегкий вопрос.

— Он живет отдельно.

— На острове?

— Вдовствующая айчжи могла слышать, что у нас нет обычая кровной мести. Только закон.

— У вас рыбья кровь.

— История говорит, что в давние времена у нас тоже существовала кровная месть.