А если большие деньги вдруг и впрямь случатся?

— Мне это, наверно, прихлынет к мозгу, и я стану совершенно злобной вонючкой. Проверь. Нет, если правду хочешь, вряд ли на данном этапе жизни мне это грозит — я слишком много повидал, меня слишком долго закаляли.

Тейлор Хэкфорд, продюсер документального фильма о поэте для лос-анджелесской телестанции «Кей-си-и-ти» и держатель прав на экранизацию «Почтамта», говорит, что Буковски двояко относится к своему запоздалому успеху.

— Иногда он чувствует, что признание, которое наконец его настигло, он заслужил, давно пора, — говорит Хэкфорд. — А бывают времена, когда ему кажется, будто все это чей-то розыгрыш: вот сейчас-де отберут пишущую машинку и скажут, что просто пошутили. Внутри у него постоянная борьба: он догадывается, что на самом деле он один из лучших, и в то же время очень в этом не уверен. Мне кажется, с ним все будет в порядке, если он не станет слишком далеко отходить от машинки. Убить его может одно: если он начнет больше ездить с чтениями, мотаться по всей стране, прыгать с самолета на самолет и ночевать в «Холидей-Иннах». От чтений он нервничает, поэтому сильно пьет до, во время и после них, а это сказывается. Мне кажется, он сам такую опасность сознает. Вообще-то, он написал об этом замечательный рассказ «Вот что доконало Дилана Томаса». Если он ограничит чтения и будет держать их под разумным контролем, мы о нем еще много чего услышим.

Буковски, по словам Буковски, сейчас «на самом пике».

— Я пишу меньше, но нишу гораздо лучше. В каждой строке больше тщания. Я очень сомневаюсь в себе, поэтому знаю, что соразмеряю все правильно. Сейчас все вроде бы сходится. Я двигаюсь. Меня не победить. А завтра утром, может, новая напасть. Кто знает, может, все развалится и я сойду с ума, или впаду в буйное помешательство, или козла изнасилую, или еще что. Всегда есть шанс, что я опять окажусь на дне, стану вино хлестать с мальчонками. Ни за что не скажу им, что я поэт, ни о каких таких глупостях и не заикнусь. Буду сидеть и пить с ними и говорить: «Ну что, парни, я так и думал, что этим кончится».

Пиво исчезает быстро, и глаза в этих глубоких глазницах под кустистыми бровями наливаются кровью. Свет на столе у него за спиной очерчивает ему макушку нимбом. Нимб не идет Буковски. Похоже, у него больна печень, однако, судя по всему, писатель чувствует себя прекрасно.

Я спрашиваю, насколько, по его мнению, внешность повлияла на его жизнь.

— Не знаю. Наверное, помогла сделать из меня одиночку, а для писателя быть одиночкой — это неплохо. Я знаю, что сейчас лицо помогает продавать книги. Мой портрет, который поместили на обложку «Эрекций», много сделал для того, чтобы книга продавалась. Лицо там настолько кошмарное и мучнистое, совершенно за гранью, что люди останавливаются, хотят присмотреться, что это за безумец такой. Так что мне повезло пройти сквозь дерьмо — теперь у меня такая рожа, что книги продаются.

А женщины…

— Это вопрос тонкий — отпугивает ли их лицо?

Нет, не слишком ли оно их привлекает?

— Ну да, мне всякое про него говорят. Вроде того, что «у вас лицо прекраснее, чем у Христа»! Поначалу-то ничего так звучит, только, если вдуматься, у Христа лицо вовсе не такое прекрасное. Но я сейчас понимаю, что женщинам нравятся некрасивые лица. Ну да, я просто и прямо сейчас это говорю. Им охота с тобой нянчиться. Я не жалуюсь.

Нас прерывает телефонный звонок, и по разговору я понимаю, что звонит Линда Кинг.

— Нет, — говорит он ей, — сегодня приехать не могу. У меня берут интервью. — Глянув на меня, повышает голос, чтобы я услышал: — Ага, тут этот парень из такого дикожопого, извращенного издания, но, на мой взгляд, вполне респектабельный: прическа за десять долларов, одежда от портного, сапоги от «Флоршайма».