|
Ну и что? Ты думаешь, ему требуется твое согласие? Он изнасилует тебя на этом кожаном диване, когда ему заблагорассудится. И если он до сих пор этого не сделал, то лишь потому, что, как хороший актер, держит паузу. Наслаждается предвкушениями.
– Я уволюсь, – угрюмо сказала Катерина. – Конечно уволишься, – философски согласилась Орыся. – Но пока пауза длится, ты будешь получать каждый месяц свои пятьсот сорок долларов. Уволишься, когда угроза насилия станет очевидной. А пока избегай замкнутых пространств, чтобы не оказаться в запертой комнате с Витюшей. А конфеты тебя ни к чему не обязывают… «Действительно, – думала Катерина, двигаясь в потоке людей по улице, – конфеты ни к чему не обязывают. Съем килограмм шоколада сегодня вечером и пролистаю четыре журнала. Красота! Надо заняться итальянским языком…» На обложке одного из журналов была изображена Жасмин Гяур. Она сидела на песке и хитроумно прикрывала некоторые детали загорелого тела своим же телом. В результате было видно все и не видно ничего. Высокое искусство. Внезапно Катерина поняла, что кто-то движется рядом с нею уже приличный отрезок пути. Она вздрогнула, отпрянула, обернулась. Рядом шел Ник Пламенский. Черные волосы развевались, взгляд был сосредоточен. Катя остановилась, удивленная и растерянная, ее сердце тут же запрыгало в стремительном канкане. Музыкант тоже остановился. Ради власти и славы крепости приступом брали, города осаждали ради казны золоток… Но Касела желанна была лишь своей красотой. Произнеся эти слова, Ник сунул руку под пальто и вытащил белую розу на длинном крепком стебле. Белый бутон тут же превратился в аэродром для лохматых снежинок. Ник протянул розу Катерине, кивнул и через секунду уже растворился в толпе. Изумленная Катя осталась стоять на тротуаре с пакетом в одной руке, нежным цветком в другой и полным смятением в душе. – Ух, какая куколка, – сказал ей незнакомый мужчина, обернувшись. – Красотулька! Бомжиха Саратога перебирала коричневыми грязными пальцами картофельные очистки и смятые картонные пакеты. Она сидела внутри огромного мусорного контейнера, сквозь шесть квадратных отверстий которого виднелось бледно-голубое зимнее небо. В контейнер вываливали мусор жители близлежащих домов. Саратога не помнила, когда прицепилось к ней такое замысловатое прозвище, не знала, что оно обозначает, но не протестовала. Саратога ничем не хуже Маньки, или Светки, или, например, Манон, как звали подружку, с которой она делила ночью рваный матрас в подвале. Ей было сорок лет. Но событий и происшествий в жизни Саратоги хватило бы на десяток человеческих жизней, поэтому она выглядела на все восемьдесят. Сморщенное лицо напоминало подмороженную картошку, а беззубый рот беспомощно шамкал, обнажая вялые десны. Несмотря на отталкивающую внешность (она производила на женщин и мужчин, переворачивающих ей на голову мусорные ведра, впечатление полностью деградировавшего существа), Саратога испытывала необъяснимо трепетное отношение к любым проявлениям жизни. Эта трепетная нежность выражалась в основном в уменьшительных суффиксах, которыми она щедро украшала прилагательные и существительные. – Бумажечка, – бормотала она, – развернем-ка ее, а в ней… а в ней… косточки… Косточки вкусные… вкусненькие, вкуснейшие… у-у-у, прокисли… Быстрее надо выбрасывать, господа хорошие… что тянуть-то… Коробочка… коробушка… коробчоночка… так-так… Селедочка!.. Вот здорово-то, Саратоженька, селедочкины косточки тебе достались… тряпочка какая-то… так-с… О! Халатик! Почти неношеный, разве что дырочка тут, и туточки, и тут вот… на половую тряпочку, видимо, отрезали… И пожалуйста, не жалко, пользуйтесь на здоровье… мне и так сойдет… халатик… Добродушное бормотание целыми днями сопровождало археологические поиски Саратоги. |
