Андрей не успел даже повесить пальто на вешалку, как раздался звонок. Это была Софья Викентьевна, и в руках она держала подозрительную банку, наполненную жидкостью зеленого цвета.

– Андрюша, я принесла вам мятный отвар. Выпейте на ночь, для успокоения нервной системы!

– А почему вы решили, что мне надо успокоить нервы? – слабо улыбнулся Андрей.

– По телевизору в новостях передавали, что вчера маньяк задушил очередную жертву. Я решила…

Андрей вздохнул.

– Я вообще-то заскочил перекусить чего-нибудь, потом снова уезжаю, – деликатно намекнул он.

– А у меня украинский борщик! – всполошилась Софья Викентьевна. – По рецепту моей мамы. Игристый, наваристый, ложка стоит.

Андрей задумался:

– Борщ – это, пожалуй, хорошо. А мяту… Обязательно эту… это пить?

– Ну, потом решим, – обрадовалась Софья Викентьевна. – Я уже включаю плиту, – пропела она из коридора, – ставлю кастрюлю.

– Мятный отвар для успокоения нервов… – пробормотал Андрей, заглядывая в зеркало. – Вид у меня, однако! Сердобольная Сонечка скоро начнет закидывать в меня реланиум и обильно поливать корвалолом.

* * *

У Ника Пламенского была двухкомнатная квартира. Не в центре, но в престижном районе. Была также и новая иномарка, полученная в качестве гонорара от одного автомобильного концерна.

Купив квартиру, Ник сделал евроремонт, друг-дизайнер разработал интерьер в строгой черно-белой гамме, но все усилия архитектора были сведены к нулю неспособностью музыканта поддерживать порядок. Черные элегантные столы на фоне белых ковров и диванов были завалены нотной бумагой, деталями от синтезаторов, книгами, перьевыми ручками. Из черной, замысловатой формы вазы, стоявшей на белоснежной тумбе, выглядывали не белые розы, а рулоны каких-то картин, через край свисало забытое с осени кашне. Черно-белый коллаж на стене служил вешалкой для галстуков, и весь пол был усеян обрывками бумажек и салфеток, торопливо исписанных нотными знаками.

В спальне, чтобы вздремнуть, приходилось долго искать свободную горизонтальную поверхность. Кухня радовала отсутствием каких-либо съестных припасов, если бы здесь хранилась и готовая еда, то наверняка через пару дней кухня превратилась бы в арену буйных тараканьих игрищ. Но композитор подпитывал свои творческие порывы лишь дорогим сухим вином, и, открыв холодильник, можно было обнаружить партитуру фортепьянного концерта Н. Пламенского, а не огрызок гамбургера.

Ник пробежал пальцами по клавиатуре синтезатора, взял ручку и что-то записал в большом нотном альбоме, но тут же швырнул ручку на пол и поискал глазами новую. Он покупал их упаковками, так же как и бумагу – белоснежную, разлинованную долгими линиями нотных станов, умоляющую разукрасить ее черными знаками лиг, фермат, восьмых, диезов, реприз.

Музыка наполняла его жизнь, прекрасные мелодии звучали в голове, но это было и средством заработать на жизнь. Ему приходится продавать свой талант мелко расфасованным – сочиняя рекламные песенки, музыкальные заставки, эстрадные шлягеры. Это отрывает от настоящего творчества, но дает возможность не отказывать себе в элементарном. Квартира, рояль, автомобиль, костюмы за тысячу долларов – он был бы полностью лишен всего этого, если бы не пускал частицу своего таланта в коммерцию. И он так любит музыку, что даже мелкое ширпотребное сочинительство для нужд рекламы доставляет ему удовольствие.

Ник подошел к окну и прислушался. Во дворе из чьей-то машины доносилась музыка.