— А мистер Холлинсхэд попал за то, чего не совершал, и умер там. Или это не имеет значения?! Я устало зевнул:

— Почему ты никак не проснешься, моя малютка? Как сказала Лорна, у тебя действительно пунктик насчет смерти. Никто никогда не должен умирать в твоем маленьком сказочном мирке. Это замечательно, но в реальном мире все рано или поздно умирают. И иногда кто-то должен отвечать на вопрос, кто умрет сейчас, а кто проживет немного дольше.

— И вы тот, кто решает? — В ее голосе дрожало презрение. — Мэтт, вы действительно страдаете манией величия. Что заставляет вас думать, что вы имеете право...

— Тот факт, что я крался тише, чем старик слышал, дал мне это право, — резко ответил я. — Если бы он услышал, что я подкрадываюсь к нему, и первым бросился на меня, то выбирал бы он.

Скажи мне, Борден, а что ты сама сделала бы со старым джентльменом? И что я должен был с ним сделать? Он мог остаться на свободе и убивать или попасть в тюрьму и умереть. Я, конечно, не знал, что у него случится смертельный приступ, когда он попадет за решетку, но хорошо — скажем, я отвечаю за это. Если бы я оставил его на свободе, ему скорее всего удалось бы застрелить Раллингтона. Он хотел пожертвовать ради этого своей жизнью, а такого человека тяжело оставить. Так скажи, что бы ты с ним сделала на моем месте?

— Я, конечно, не обманула бы его, чтобы...

— Оставь это! Обмануть — значит злоупотребить доверием. Как я мог обмануть Холлинсхэда, если ничего ему не должен и ничего не обещал? И почему ты не сообщила полиции? Ты — добропорядочный гражданин, который осуждает убийство. Твое чувство долга и твоя совесть должны были заставить тебя галопом помчаться в полицию и предупредить их о потенциальном убийце, скрывающемся поблизости с заряженной винтовкой и огромным зубом на полицейских. Почему ты этого не сделала?

Марта опустила голову.

— Вы специально все запутываете!

— Прежде чем начать швыряться словами вроде “обманывать” и ставить меня в один ряд с Иудой, почему бы немного не подумать о самой жертве и о том, что он сам об этом думал? Создается впечатление, что мистер Холлинсхэд не чувствовал себя серьезно обманутым, не правда ли?

— Откуда вы знаете, что чувствовал старик перед смертью?

— Дьявол, он сам сказал нам! — ответил я. — Ты слышала сообщение по радио. Холлинсхэд сказал это громко и ясно. Он нарочно признался в двух убийствах, которых не совершал. Это была его маленькая хитрость по отношению к полицейским и одновременно послание мне.

— Не говорите глупостей! Они, должно быть, применили третью степень...

— О, бог ты мой! — воскликнул я с отвращением.

— А теперь в чем дело?

— Ни в чем. Абсолютно ни в чем, просто мне — нравится, как ты меняешь роли в зависимости от настроения. Теперь достойный оскорбленный страж порядка, жизнь которого ты хотела во что бы то ни стало спасти несколько часов назад, превращается в бандита с садистскими наклонностями, который выбивает признания из заключенных. А этот смелый и благородный джентльмен, по которому ты только что проливала потоки слез, вдруг превратился в трусливого и малодушного старого слюнтяя, поспешно подписывающего что угодно после пары минут допроса. Черт побери, он пробыл у них всего часть ночи, Борден. Я не исключаю, что наш друг шериф мог быть не очень-то мягок, но неужели ты в самом деле веришь, что кучка полицейских, вместе или по очереди, могла заставить этого старого упрямца с холмов Кентукки признаться в том, в чем он не собирался признаваться? Согласен, любой может со временем сломаться, но если Раллингтон может расколоть человека за пару часов — значит, у него есть приемы, которых не знало гитлеровское гестапо.