|
Вместо настоящей картечи они выплюнули широченные снопы «красящих» штукенций, которые веером накрыли последних смельчаков. Это был, считай, последний гвоздь в крышку гроба гвардейской атаки (и саамы болезненный физически, синяков много понаставили). Те, кто еще дергался, теперь были сплошь «раскрашены» и, по правилам, выбыли из «игры». Атака захлебнулась вконец. Поле перед нашими окопами было усеяно неподвижными фигурами «убитых» и «раненых» гвардейцев, сплошняком покрытых цветными пятнами, в воздухе был пороховой дым с красочным разноцветьем. Боевой дух «противника», железобетонная уверенность в крутизне линейной тактики были, мягко говоря, сильно подкошены. Кое-кто из особо горячих, плюнув на то, что весь мундир и физиономия уже смахивали на палитру художника-авангардиста, все еще пытался лезть вперед, но мои ребята, выскочив из окопов, быстро «угомонили» их парой деликатных, но ощутимых ударов лопатками плашмя (молодцы, сами сообразили). За этим тоже брюсовские люди следили, и такие маневры были заранее оговорены — типа, «пленение» особо упертого противника.
На наблюдательном помосте творилось что-то невообразимое. Государь, начисто забыв про свое царское величие, аж вскочил, махал руками и что-то восторженно орал Брюсу и Меншикову, тыча пальцем на поле «боя». Лицо его раскраснелось, глаза горели азартом. Александр Данилыч тоже не скрывал своего обалдения, то и дело качая головой и присвистывая. Шереметев и Репнин молча и уважительно переглядывались. Они-то, в отличие от многих, догоняли, что видят рождение новой, рабочей тактики. А вот у большинства других генералов физиономии вытянулись так, будто они привидение увидели. Их снисходительные ухмылочки куда-то улетучились. Вместо этого на их лицах читался откровенный шок, перемешанный с недоумением. Они видели, как их хваленая гвардия, несокрушимые линии, вышколенные по последнему писку европейской военной моды, были остановлены и буквально «выкошены» какими-то вчерашними салагами, сидящими в «обычных ямах» и вооруженными какими-то «хитрыми» ружьями да непонятными «карманными бомбами». Это был удар по самолюбию, по замшелым представлениям о войне. Де Геннин, мой главный хулитель окопов, сидел чернее тучи. Он что-то быстро чиркал в своей записной книжке, видать, мотал на ус. Кажись, я заставил его крепко призадуматься. Это был полный и безоговорочный триумф. Чистая победа. Моя «окопная тактика», ружья, гранаты и картечь — все это сработало на ура. При этом, все сработало так, как я и прикидывал, а может, даже круче. Трубач сыграл отбой. «Потешный бой» закончился. Мои солдатики, высыпав из окопов, сгрудились вокруг меня — чумазые, потные, с сияющими рожами, будто мы только что самого шведского короля в плен взяли. А что, они имели на это полное право! Они сегодня доказали, что и простой русский мужик, если его по-умному научить да дать в руки толковое оружие, способен на поле боя чудеса творить. И я был горд за них! На наблюдательный помост я поднимался с легким волнением. На душе было легко и радостно. Мы это сделали! Петр Алексеевич, не дожидаясь, пока я подойду, сам шагнул мне навстречу. Схватил за плечи, тряхнул. — Ай да Смирнов! Ай да сукин сын! — рявкнул он, с неподдельным восторгом. — Вот уж не ждал, признаться! Ну, удивил, так удивил! Это ж… это ж не бой был, а избиение! Твои-то «кроты» этих гвардейских орлов как куропаток пощелкали! А гранаты твои, а картечь! М-да… Он обернулся к генералам. На их лицах застыла целая гамма чувств: от откровенного изумления и растерянности до плохо скрываемой досады, а у некоторых и злости. — Что, господа, съели? — продолжал Государь с ехидной усмешкой. — А то все «кротовьи норы», «не по-нашему»! А оно вот как обернулось! Сидит себе солдатик в ямке, знай себе поплевывает да из фузеи своей хитроумной постреливает, а ваши-то хваленые линии и подойти не могут! Вот вам и наука! Учиться надо, господа, учиться, пока этот вот, — он снова хлопнул меня по плечу, — всех вас за пояс не заткнул! Генерали молчали, переглядывались. |
