|
— Да, отец мой, да! Как вам удалось уцелеть?
— Сбитый с ног, растоптанный, я, к счастью, не попал под выстрелы… Потом я повсюду искал тебя, звал тебя… О, что я претерпел в этих поисках! Что пережил, не видя освещенного окна! Но, слава Богу, ты дома! Скажи, как ты спаслась?
— Меня вынес из толпы великодушный незнакомец, привел сюда…
— Но почему ты не зажгла лампу? Эта темнота меня пугает!
— О добрый отец… — снова поцеловала Ретифа дочь. Она надеялась, что Кристиан, воспользовавшись этой минутой, спрячется; но, вопреки ее ожиданиям, тот выступил вперед, и Ретиф, глядя через плечо дочери, увидел молодого человека, который кланялся ему.
— А это кто? — спросил Ретиф. — Здравствуйте, сударь… Как вы сюда попали?
Инженю что-то пролепетала в ответ.
— Сударь, — сказал Кристиан, подходя к старику, — вы вправе удивиться, увидев меня в комнате мадемуазель…
— В темноте! — прибавил Ретиф.
Эти слова обрушились на девушку, потупившую головку.
— Если только, сударь, — продолжал отец, — вы не являетесь спасителем Инженю… В этом случае, как вы понимаете, я склонен лишь благодарить вас.
Ретиф вспомнил написанные им эпизоды из «Совращенной поселянки»: он величественно исполнял роль благородного отца.
Молодой человек ничуть не смутился; пока Инженю, дрожа от волнения, зажигала свечу, он продолжал:
— Я вошел сюда, сударь, несколько минут назад, ради того чтобы признаться мадемуазель в своей любви.
— Но, помилуйте, — воскликнул слегка озадаченный Ретиф, — значит, вы знакомы с Инженю?
— Довольно давно, сударь.
— И я не знал об этом?!
— Мадемуазель тоже не знала… Я лишь имел честь трижды случайно беседовать с ней.
— Ну и ну! И как же это случилось?
— Сударь, в этом доме я снимаю комнату. Ретиф удивлялся все больше.
— Я резчик, — продолжал Кристиан. — Я зарабатываю достаточно, чтобы прилично жить.
Ретиф сразу устремил свои серые глаза на руки молодого человека.
— Сколько же вы зарабатываете? — осведомился он.
— От четырех до шести ливров в день.
— Неплохо!
Но Ретиф продолжал рассматривать руки Кристиана, который, наконец заметив столь пристальное внимание к ним, неожиданно потер ладони, чтобы скрыть свои пальцы, слишком белые для рук резчика.
Ретиф, какое-то время помолчав, спросил:
— Значит, вы пришли сказать моей дочери о том, что любите ее?
— Да, сударь. Я пришел в ту минуту, когда мадемуазель закрывала дверь в свою комнату, но я настойчиво просил ее соблаговолить разрешить мне войти…
— И она согласилась?
— Я говорил с ней о вас, сударь, о вас… Она так волновалась…
— Ну, конечно, вы говорили обо мне, о ком она так волновалась.
Ретиф посмотрел на Инженю: она стояла, красная как мак, с томными глазами.
«Ну, разве может быть, — подумал он, — чтобы она не любила или не была любимой?»
Он взял молодого человека за руку и сказал:
— Мне известны ваши чувства, теперь подумаем о ваших намерениях.
— Я хотел бы получить ваше согласие отдать мне в жены мадемуазель Инженю, если она согласится меня любить.
— Позвольте узнать вашу фамилию.
— Кристиан.
— Кристиан — это не фамилия. — Но это мое имя. |