|
— Почему же?
— Потому что у меня много врагов.
— У вас, сударь? — спросила графиня таким тоном, будто хотела сказать: «Меня это не удивляет!»
— Этого вы не понимаете, — насмешливо ответил Марат. — Хорошо, я постараюсь объяснить вам это в двух словах. Говорят, будто у меня есть кое-какие заслуги в медицине и химии; говорят, что свои знания я использую для того, чтобы бесплатно лечить бедных людей из народа. Кроме того, я еще немного и писатель: пишу для патриотов политические и экономические статьи, которые пользуются успехом. Одни обвиняют меня в аристократизме, так как я живу при дворе брата короля; другие порочат меня в глазах графа, так как я патриот. Следовательно, меня ненавидят и те и другие. Ко всему прочему природа сделала меня язвительным; она дала мне внешность существа слабого, хотя внешность эта обманчива, ибо я, сударыня, человек здоровый, и если бы вы знали, какие страдания мне пришлось претерпеть в жизни… Он замолчал.
— Ах, значит, вы много страдали? — спросила графиня с равнодушием, от которого похолодело сердце Марата.
— Достаточно! Не будем больше говорить об этом, забудем прошлое… Я хотел сказать: те страдания, что мне придется претерпевать в настоящем, никогда не сравнятся с теми, что я вынес в прошлом, поэтому, если вы, как я предполагаю, намерены меня пожалеть, не трудитесь. С того дня как господин Кристиан здесь, я начал жизнь скитальца и изгнанника, и она отныне, вероятно, суждена мне навсегда. Впрочем, таково мое призвание: я не люблю людей, не люблю солнечного света; моя радость — жить без шума, ведь я не смогу вызвать шума, который отвечал бы моим стремлениям, и, поскольку мудрость состоит в том, чтобы соизмерять свои пристрастия с собственными силами, поскольку воздержание — одна из самых разумных добродетелей, известных мне, я отрекусь от людей, отрекусь от дневного света!
— Как?! — воскликнула графиня. — Неужели вы хотите ослепнуть или выколоть себе глаза?
— Совам не нужно слепнуть, совы не выкалывают себе глаза, сударыня; они созданы природой для темноты и живут во тьме. Если бы сову видели днем, то на нее набросилась бы сотня горластых птиц, терзая ее со всех сторон; сова — древние называли ее птицей мудрости — это знает и вылетает только ночью. Но пусть, черт возьми, нападут на сову ночью, пусть посмеют проникнуть в ее темную дыру — и тогда убедятся, что она умеет постоять за себя!
— Какая грустная жизнь, сударь! Значит, вы не любите ничего на свете?
— Ничего, сударыня.
— Мне вас жаль, — сказала графиня с презрением, возмутившим Марата.
— Я не люблю тогда, когда не уважаю, — ответил он так же стремительно, как жалит раненая змея.
Графиня, тоже гордо подняв голову, воскликнула:
— Неужели мир настолько жалок, что в нем не найдется или раньше не нашлось ни одного существа, способного внушить вам уважение или любовь?
— Тем не менее, это так! — грубо отрезал Марат.
На этот раз графиня не сочла нужным отвечать и, нахмурив брови, молча села у изголовья больного.
Марат, взволнованный, несмотря на ледяное выражение лица, взял шляпу и ушел, очень сильно хлопнув дверью, что было странно для врача, которому следовало бы опасаться раздражать нервы своего пациента.
— Какой странный человек! — обратилась графиня к Кристиану, когда Марат ушел.
— Я считаю его добрым, — слабым голосом возразил Кристиан.
— Добрым? — повторила графиня.
— Да, наши суждения о людях всегда относительны, но по отношению к нам, вернее ко мне, он вел себя как добрый и превосходный человек; однако…
— Однако? — переспросила графиня. |