|
— Да, наши суждения о людях всегда относительны, но по отношению к нам, вернее ко мне, он вел себя как добрый и превосходный человек; однако…
— Однако? — переспросила графиня.
— Однако я очень не хотел бы оставаться здесь, — ответил Кристиан.
— Я тоже не хотела бы этого… Но разве лишь это заставляет тебя грустить?
— Я не грущу, матушка.
— Ты, наверное, скрываешь от меня какую-то неприятность… Что ж, если это так, пора мне об этом сказать.
— У меня нет неприятностей, матушка.
Графиня посмотрела на сына, но Кристиан, словно у него не хватало сил долго выдерживать взгляд матери, со вздохом отвел глаза.
Мать вгляделась в сына внимательнее, чем прежде, и, помолчав, спросила:
— Ты влюблен?
— Я? — промолвил молодой человек. — Нет, матушка.
— Ох! — вздохнула она. — Ведь люди уверяют, что любовь иногда делает их очень несчастными.
Эти слова «люди уверяют» в устах женщины тридцати трех лет удивили Кристиана, который улыбнулся и снова посмотрел на мать.
— Тем не менее, — продолжала графиня (ее, казалось, совсем не смущало, что она завела с сыном столь странный разговор), — любовь может быть всего-навсего одним из тех страданий, каких множество в жизни, страданием мимолетным, которое надо уметь вынести, не проявляя малодушия… Ты со мной не согласен, Кристиан?
— Согласен, матушка, — ответил молодой человек.
— Ну какое горе может нести с собой любовь? — рассуждала графиня тем же привычным для нее равнодушным, каким-то прозекторским тоном. — Одно-единственное!
— Какое же, матушка? — полюбопытствовал молодой человек, пытаясь повернуться на другой бок, чтобы лучше видеть лицо женщины, заявившей, что любовь несет с собой только одно горе.
— По-моему, это горе не быть любимым, когда любишь, — объяснила графиня.
— Значит, матушка, вы считаете, что это и есть единственное горе? — с грустной улыбкой спросил Кристиан.
— Я, по крайней мере, другого не могу себе представить.
— Не будете ли вы столь добры, матушка, объяснить мне вашу мысль? Прошу вас.
— Прежде всего, вы не должны утомляться, Кристиан, и, если это возможно, лежать спокойно.
— Я слушаю.
— Итак, — начала графиня, — будем исходить из принципа…
— И какого же принципа? — спросил Кристиан.
— Того, что любят только достойных себя людей.
— Хорошо, матушка, но кого вы имеете в виду, говоря о людях, достойных нас? — холодно осведомился молодой человек.
— Я хочу сказать, сын мой, что у нас особое происхождение, особое воспитание, что мы, наконец, живем не так, как все… Вы с этим согласны, Кристиан?
— Вы правы, матушка… хотя и не совсем. Последние три слова молодой человек произнес очень тихо, так что мать их не расслышала.
— Следовательно, раз мы такие, — продолжала графиня, — то вправе требовать от людей, любящих нас, чтобы они отвечали этим же условиям… Я не говорю о людях, кого мы любим, — вы понимаете меня? — ибо не допускаю, что можно любить, не признавая за самим собой абсолютного права на любовь.
Кристиан пошевелился в постели.
— Разве вы придерживаетесь другого мнения, сын мой? — спросила графиня.
— Я нахожу, что вы слишком нетерпимы, матушка. |