Апсимар в бессильном бешенстве метался по дворцовым покоям. То вызывал к себе магистра оффиций Панкратия, требуя лично организовать оборону вместе с префектом города, то вдруг накидывался на магистра милитиум Востока Корнилия, приказывая немедленно перебросить в столицу все тагмы, находящиеся на территории фемы Опсикия. Патриций Корнилий как мог успокаивал императора, уверяя, что конное войско болгар без стенобитных машин и других осадных орудий не страшно для крепких стен города. Но императора это не успокаивало. Его потрясла внезапность нападения Юстиниана. Только за сутки до осады он сумел узнать о приближении болгарской орды. Весь день прошел в лихорадочной подготовке города к осаде. Когда же спустились сумерки, гарнизон Харисийских врат мог наблюдать, как по дороге, ведущей к фракийскому городу Адрианополю, нескончаемым потоком движется конная лава, растекаясь вдоль северо-западных стен Константинополя. А вскоре погруженная в ночную тьму холмистая долина осветилась сотнями костров. Кочевники готовили себе ужин. Во многих котлах варилась баранина из отары лохага Конона, ныне спафария Льва Исаврийца, восседавшего за трапезой вместе с подвижниками Юстиниана. Протоспафарий Стефан, покровительственно похлопывая Исаврийца по плечу, говорил:

— Теперь, Лев, держи покрепче свою фортуну. Если хорошо проявишь себя в этот раз, даю руку свою на отсечение, быть тебе патрицием и стратегом какой-нибудь фемы.

Утром Юстиниан со своей свитой в сопровождении Тирвелия с его беками проезжал вдоль стен города. К стенам он решил послать парламентера. На эту роль сразу же вызвался Лев. Но Юстиниан послал гражданского человека, протонотария Феофила, обладавшего дипломатическими способностями.

Феофил подскакал к воротам и прокричал:

— Благочестивый народ города святого Константина, я, протонотарий Феофил, привез вам благую весть о возвращении господина вашего, христолюбивого императора Юстиниана. Отныне вы не обязаны своей службой нечестивому Апсимару. Вам не будет поставлено в вину, что обманом и ложью враги государства и Церкви заставили служить вас узурпаторам божественной власти василевса. Пусть день этот станет днем ликования христиан, а для врагов Божьих пусть станет днем посрамления их нечестия.

В ответ на эту речь послышались насмешки и улюлюканье осажденных.

— Где это видано, чтобы безносый правил ромеями? Может быть, нынешние нотариусы знают законы еще меньше простого охлоса?

— Если у твоего господина нет носа, — кричал хохоча другой насмешник, — то у тебя, Феофил, по-моему, нет мозгов.

— Нет, у него есть мозги, — кричал под общий хохот третий, — но они у него еще жиже, чем сопли безносого Юстиниана.

— Передай своему безносому хозяину, что сопливые императоры нам не нужны! — Это уже кричали вслед дипломату, отъезжавшему от ворот с невозмутимым видом.

Юстиниан слышал глумливые выкрики и видел кривляние стоящих на стенах горожан. Холодная ярость заполнила его сердце. Насмешники, сами того не подозревая, попали в болевую точку. Из изуродованного носа Юстиниана постоянно текла слизь, доставляя ему большие неудобства. Еле сдерживая себя, он, пришпорив коня, поскакал к шатру.

ГЛАВА 6

На третий день бездейственного стояния под стенами Константинополя болгарские беки возроптали. Продовольствие у болгар закончилось, и на совете с ханом они постановили возвращаться.

В компенсацию за поход они решили по дороге ограбить города и селения Фракии. Об этом решении Тирвелий известил Юстиниана. Тот все эти три дня ходил удрученный, не находя себе места. Но вид его не был рассеянным — наоборот, Юстиниан словно пребывал в каком-то глубоком раздумье. Но к вечеру третьего дня лицо его просветлело, и известие хана о решении оставить Константинополь Юстиниан воспринял на удивление спокойно.