— Мы, господин наш, пришли с женой попрощаться с Владычицей Небесной. Завтра будем упаковывать ее.

— Да, Софроний, послужи последнюю службу. Я на тебя надеюсь. Всю библиотеку и эту икону с ближайшим караваном отправь в лавру Саввы Освященного.

— Не беспокойся, мой господин, все будет исполнено, как ты велел. А дому Мансуров мы готовы были служить до самой смерти. Да Бог видать не судил, — при этих словах старый слуга смахнул невольно набежавшую слезу.

Иоанн почувствовал вину перед этими людьми, посвятившими всю свою жизнь служению его дому.

— А может, не спешить с продажей дома? — вдруг встрепенулся Софроний. — Может, там что не так и ты вернешься к нам обратно?

— Ах, добрый мой Софроний, что же может быть не так в монастыре?

— Ну, там ведь тоже люди, не ангелы, — уклончиво ответил Софроний.

— Да как же это получается, мой господин, — сказала осмелевшая Фавста, — столько добра наживали твои родители и деды, а ты все раздаешь даром.

— Так ведь с собой на тот свет ничего из нажитого не возьмешь. Мне-то теперь это зачем, раз я отрекаюсь от мира. Что Господь сказал одному богатому юноше, помните? «Раздай все и следуй за Мной». Вот я и пойду за Христом, моя милая Фавста.

— Но кто же за тобой, мой господин, там будет ухаживать? — сокрушалась Фавста. — Я уж все знаю, что ты любишь, а что нет.

— Господь пришел на землю, Фавста, не чтобы Ему служили, а чтобы Самому послужить многим. Так и я теперь должен подражать Христу.

— Я помню, мой господин, тот день, когда ты родился. Вот в этой комнате молился твой отец, а я занесла тебя спеленутого. Он взял и положил тебя перед этой иконой Богоматери и поручил тебя заботам Царицы Небесной. Так все радовались тогда, так радовались! А теперь мы горюем. Теперь мы сироты, — и она порывисто поцеловала руку Иоанна и, заплакав, кинулась опрометью из комнаты.

— Ох уж мне эти женщины, — сокрушенно покачал головой Софроний, — а впрочем, что там говорить, любят тебя все, мой господин, вот и горюют. Ты уж прости нас, невежественных рабов твоих. — При этих словах Софроний опустился на колени и поклонился Иоанну до земли.

Иоанн тоже встал перед ним на колени:

— Прости меня, мой Софроний, но у меня нет больше рабов, есть только братья и сестры во Христе.

Софроний поднял свое залитое слезами лицо.

— Как же так, мой господин, ты передо мной на коленях? Нам, слугам, уже не измениться. Мы живем радостями и горестями своих господ. С твоим уходом заканчивается и наша жизнь. Ты отрекаешься от этого мира, а наш мир, к которому мы привыкли, отрекается от нас. Ну ничего, мы будем молиться за тебя. Этого у нас уже никто не отнимет.

— Молись, молись за меня, добрый старик, а я буду молиться за всех вас. — Он крепко обнял Софрония и, прижав к своей груди, долго не отпускал.

Едва только солнечные лучи коснулись виноградников и полей спелой пшеницы в предместьях Дамаска, как южные ворота этого города дрогнули и стали со скрипом отворяться. Толпы крестьян, с утра пораньше пришедших занять места на базарах города, сразу же устремились в раскрытые ворота. Одни подгоняли блеющие отары овец, другие вели в поводу осликов, навьюченных фруктами и овощами. Везли телеги с кувшинами, наполненными вином, и корзинами с овечьим сыром и коровьим творогом. Все спешили попасть в город, а из города выходил всего лишь один путник. Одет он был как ремесленник средней руки.