|
Придворный повел Иосифа напрямик в проходные сени с тремя углубленными, одна возле другой, дверями и провел его через среднюю дверь. Они оказа-лись в очень большом зале, насчитывавшем чуть ли не двенадцать колонн, с небесно-голубым по-толком, расписанным летящими птицами. Посреди зала стоял открытый, красно-золотой домик, похожий на садовый бельведер, и в нем видны были стол, а вокруг стола кресла с разноцветными подушками. Слуги в набедренниках опрыскивали и подметали там пол, выносили тарелки для фруктов, наполняли курильницы и светильники на треногах, чередовавшихся с широкоухими алавастровыми вазами, расставляли золотокованые кубки по полкам поставца и взбивали подушки. Было ясно, что фараон здесь откушал и удалился куда-то на покой, – то ли в сад, то ли в глубину дома. Иосифу все это было далеко не так ново и удивительно, как, по-видимому, полагал его проводник, время от времени испытующе поглядывавший на него сбоку. – Умеешь ли ты вести себя? – спросил он, когда они вышли из зала направо и оказались в домовом саду, где в узорчатый каменный пол были вделаны четыре бассейна. – С грехом пополам, и то если уж нужда придет, – усмехаясь, ответил Иосиф. – Ну, так нужда пришла, – сказал придворный. – Значит, ты сумеешь хотя бы для начала приветствовать бога? – Лучше бы я не умел это делать, – отвечал Иосиф, – ибо, наверно, всего приятнее научиться этому у тебя. Чин сперва сохранял суровость, а потом вдруг рассмеялся, чего никак нельзя было ожидать, но сразу же, правда, придал расплывшемуся своему лицу прежнее, сухое и суровое выражение. – Ты, как я погляжу, – сказал он, – плут и шутник, этакий жулик-скотокрад, умеющий сме-шить людей своими штучками. Наверно, твое ясновиденье и гаданье – это тоже чистейшее жуль-ничество и шарлатанство? – О, в ясновиденье и гаданье я не силен, – возразил Иосиф. – Это не по моей части и от меня не зависит, просто иной раз у меня это как-то само собой получается. Да я никогда и не оболь-щался на этот счет. Но когда фараон срочно вызвал меня именно ради этого, я и сам стал более высокого мнения о своих способностях. – Это сказано, видимо, мне в назидание? – спросил придворный. – Фараон молод и мило-стив. Если кого-то осветит Солнце, то это еще не доказательство, что он не мошенник. – Оно нас не только освещает, оно позволяет нам и показать себя, – ответил на ходу Иосиф, – одному так, а другому иначе. Желаю тебе, чтобы ты нравился себе на солнце! Провожатый поглядел на него сбоку, и поглядел не один раз. В промежутках он смотрел вперед, но вдруг, не без поспешности, словно забыв на что-то взглянуть или же решив еще раз быстро проверить увиденное, снова поворачивал голову к своему спутнику, так что тому в конце концов пришлось ответить на такие упорные взгляды сбоку. Иосиф сделал это с улыбкой и кивнул головой, как бы говоря: «Да, да, так оно и есть, не удивляйся, глаза тебя не обманывают». Быстро и словно бы испуганно придворный повернул голову снова вперед. После домового сада они оказались в освещенном сверху коридоре, одна стена которого бы-ла расписана сценами жатвы и жертвоприношений, а другая, благодаря проемам между пилястра-ми, открывала вид на различные покои, в том числе на Палату Совета и Ответа, где возвышался балдахин и назначение которой дворецкий объяснил Иосифу, когда они проходили мимо нее. Он стал разговорчивей. Он даже сообщил своему спутнику, где тот найдет фараона. – После второго завтрака, – сказал он, – его величество направилось в критский садовый зал, – критский потому, что его разукрасил один заморский художник. У его величества получают сейчас наставления главные царские ваятели Бек и Аута. Там же и Великая Матерь. Я передам тебя в передней дежурному камердинеру, чтобы он доложил о твоем прибытии. – Так мы и сделаем, – сказал Иосиф, и никакого другого смысла слова его не имели. |
