|
Так пусть он услышит, что я при-зываю тебя к мудрости и умеренности. Довольно того, что ты всячески стараешься ослабить Аму-на и противишься его всевластию, постепенно и по возможности отделяя его от Ра, от единствен-ного жителя горизонта – Атона, уже для этого нужен величайший ум, нужно политическое чутье, нужно, наконец, хладнокровье, ибо запальчивая опрометчивость не доведет до добра. Но да осте-режется твое величество посягать и на веру народа в Усира, царя преисподней, к которому он привязан как ни к какому другому божеству, потому что перед ним все равны и каждый надеется войти в него со своим именем. Пощади пристрастие большинства, ибо все, что ты дашь Атону, умалив Амуна, ты сам же и отнимешь у него, оскорбив Усира! – Ах, маменька, уверяю тебя, народ только воображает, что он так привязан к Усиру! – вос-кликнул Аменхотеп. – Что хорошего в том, что, держа путь к судейскому креслу, душа должна пройти семижды семь полей ужаса, осаждаемых демонами, которые на каждом шагу спрашивают с нее одно из трехсот шестидесяти неудобозапоминаемых заклинаний, – бедная душа должна знать их наизусть и назвать каждое в положенном месте, иначе ее не пропустят и сожрут прежде, чем она доберется до престола, где ее, впрочем, опять-таки вполне могут сожрать, если весы по-кажут, что у нее слишком легкое сердце, ибо в этом случае она будет передана чудовищному псу Аменте. Что тут, скажи на милость, хорошего – это же не имеет ничего общего с любовью и доб-ротой небесного моего отца! Перед Усиром, царем преисподней, все равны, – да, равны в страхе! А перед Ним все будут равны в радости. Так же обстоит дело и с всеобщностью Амуна и Атона. Амун тоже хочет стать с помощью Ра всеобщим богом и объединить мир в своем культе. В этом они сходятся. Амун хочет добиться единства мира властью нерушимого страха, а это ложное и мрачное единство, которого отец мой не хочет, ибо он хочет объединить своих детей в радости и в нежности! – Мени, – сказала мать приглушенно, – было бы лучше, если бы ты поберег себя и твое ве-личество не говорило так много о радости и о нежности. Я по опыту знаю, что такие речи опасны для тебя, они выводят тебя из равновесия. – Я же говорю, маменька, только о вере и неверии, – ответил Аменхотеп, снова выпрастыва-ясь из подушек и становясь на ноги. – О них веду я речь, и мой дар говорит мне, что неверие, по-жалуй, еще важнее, чем вера. Для веры нужно большое неверие, ибо где возьмешь истинную веру, покуда ты веришь во всякий вздор? Если я хочу научить народ истинной воре, я должен отнять у него иные поверья, к которым он привязан, – это, может быть, и жестокость, но жестокость из любви, и мой небесный отец мне эго простит. Да, что прекраснее, вера или неверие, и чему отдать предпочтение? Верить – это великое блаженство для души. Но не верить – это, пожалуй, еще восхитительнее, – я это открыл, мое величество изведало это, и ни в какие поля страха, ни в каких демонов, ни в какого Усира с его носителями ужасных имен, ни в каких пожирательниц там внизу я не верю! Не верю! Не верю! – пропел и продолжал напевать фараон, приплясывая и кружась на странных своих ногах и щелкая пальцами разведенных в стороны рук. Он тяжело дышал. – Почему ты дал себе такое мертвецкое имя? – спросил он, останавливаясь возле Иосифа и переводя дух. – Если отец считает тебя мертвым, то это ведь не значит, что ты мертв. – Я должен молчать для него, – ответил Иосиф, – и своим именем я посвятил себя молчанию. Кто посвящен и сбережен, тот посвящен и сбережен дольним богам. Дольнее неотделимо от посвященных и избранных, – они его принадлежность, – и именно поэтому на нем лежит отсвет небесного царства. Все жертвы приносятся дольним богам, но в том-то и тайна, что тем самым они по-настоящему и приносятся небесным богам. Ибо бог – это все вместе. – Бог – это свет и милый солнечный диск, – сказал Аменхотеп растроганно, – лучи которого обнимают страны и опутывают их узами любви, – а от любви слабеют руки, и только у злых, чья вера направлена вниз, руки сильны. |
