|
Кивать она не кивала, но ему пока-залось, что она на него пристально смотрит, а это было, пожалуй, еще лучше. Аменхотеп не слушал. Он развалился в кресле в одной из своих сверхвольных поз, тенден-циозно направленных против старого стиля и амуновской чинности: положив локоть на спинку, а другую руку на выпяченное бедро, закинув ногу на ногу и вытянув носок верхней ноги, – и перебирал в уме собственные слова. – Кажется, – сказал он, – мое величество сделало очень талантливое замечание, заслужива-ющее того, чтобы к нему прислушались, – о забавном и серьезном, о гнетущем и радостном. За-бавно, странно и жутковато также посредничество луны между землею и небом. Но исполнены золотой серьезности и неложны лучи Атона, которые воистину соединяют их, оканчиваясь доб-рыми руками, ласкающими творенье отца. Единственный бог – это круг Солнца, откуда в мир изливаются истина и надежная любовь. – Весь мир прислушивается к речам фараона, – отвечал Иосиф, – и никто не пропускает ми-мо ушей ни одного его слова, когда он учит. Это бывает с другими, даже если их речи в виде ис-ключения достойны такого же внимания, как фараоновы, но ни в коем случае не с владыкой вен-цов. Его золотая речь напоминает мне одну из наших историй, а именно о том, как Адам и Ева, первые люди, пришли в ужас при наступлении первой ночи. Они в самом деле подумали, что земля станет снова пустынной и дикой. Ибо свет обособляет вещи и ставит каждую на ее место, – он создает пространство и время, а ночь вносит беспорядок, неразбериху и тохувабоху. Несказанно испугались они, когда день стал угасать и отовсюду начала подступать мгла. Они пали ниц. Но бог дал им два камня: один от непроглядного мрака, другой от мертвенной тени. Он потер для них камни один о другой, и на тебе, появился огонь, огонь недр, внутренний, древнейший огонь, юный, как молния, и более старый, чем Ра, и огонь этот стал гореть, сжигая хворост и внося в ночь лад и порядок. – Отлично, превосходно! – сказал царь. – Я вижу, у вас в запасе не только плутовские исто-рии. Жаль, что ты не рассказал мне еще и о счастье первых людей в то утро, когда бог, прогнав прочь мрачное чудище, воссиял перед ними снова весь целиком, ибо, наверно, радость их была несказанна. Свет, свет! – закричал он, выйдя из своей небрежной позы, и рывками стал бегать по залу, то поднимая выше головы украшенные браслетами руки, то вдруг прижимая их ладонями к сердцу. – Блаженная ясность, сотворившая глаз, чтобы он ее встретил, зренье и зримость, самопо-знание мира, который узнает себя только благодаря тебе, свет, любовно отделяющий одно от дру-гого! Ах, маменька и ты, дорогой прорицатель, как беспримерно великолепен, как единствен в мире отец мой Атон и как бьется у меня сердце от гордости и волнения, потому что я из него вы-шел и он сподобил меня раньше, чем кого бы то ни было, понять его красоту и любовь! Ведь если нет равных ему в величье и доброте, то в любви к нему никто не может сравниться со мною, с его сыном, которому он доверил свое учение. Когда он восходит на небосклоне, когда он поднимается с божественного востока, сверкая венцом царя богов, ликуют все твари земные, павианы благоговейно приветствуют его поднятыми руками, и все зверье на свете начинает во славу его бегать и прыгать. Ибо каждый день – это пора благодати, это радостный праздник после проклятой поры ночи, когда он отворачивается от нас и мир погрязает в самозабвенье. Ужасно, когда мир забывает себя самого, даже если это и нужно для его освежения. Люди лежат по своим каморкам, с закутанными головами, они дышат через рот, и один глаз не видит другого. Незаметно забирает у них из-под головы их добро вор, бродят львы, кусаются змеи. Но он приходит и закрывает людям рты, и снимает веки с зениц, и поднимает людей на ноги, чтобы они умылись, оделись и занялись своим делом. Светла земля, идут под парусами суда вверх по реке и вниз, и все дороги открыты при его свете. |
