— Помню, помню! — засмеялся Антоний. — Хотя наши друзья, иудеи, и не строят храмов веселому Вакху, однако возлияния ему они совершают исправно.

— Мы следуем в этом прародителю Ною, — снова вставил Гиркан. — Да и отцы наши заповедали нам истину: вино веселит сердце человека.

— Прекрасно, — согласился Антоний. — А что твоя мать, почтенная Кипра? — обратился он к Ироду.

— Оплакивает смерть мужа и моего отца, — был ответ.

— Я хорошо помню почтенную мадонну с прелестным ребенком на руках.

— Из этого младенца выросла теперь такая красавица Саломея, которая за пояс заткнет и саму Клеопатру, — раздался вдруг позади Антония чей-то мужественный голос.

Все вздрогнули от неожиданности. Глаза Антония гневно сверкнули, и он быстро повернулся к тому, кто осмелился говорить так дерзко и непочтительно. Глаза Антония и говорившего о Саломее, сестре Ирода, встретились.

— А, это ты, старый Волк (Люпус)! — разом смягчился гнев Антония. — Я твои вкусы знаю.

Дерзко говоривший смельчак, по имени Люпус-Волк, был старый военный трибун, один из тех двух, которые в Тире убили Малиха по «приказу Кассия» и по воле Ирода. Антоний давно знал и любил этого старого ворчуна, который был для него когда-то вроде дядьки и учителя в военном деле и не раз во время жарких схваток в Иудее спасал пылкого Антония от смерти. Старик всю жизнь провел в восточных легионах, сражался и под знаменами Помпея и Красса, делал походы с Габинием и Антонием, с Мурком и Кассием. Его знали и ценили его честность и беззаветную храбрость и Антипатр, и Ирод. В Иерусалиме он был вхож в дом Антипатра, и там он видел Саломею еще ребенком, а потом, бывая со своим легионом в Иудее и навещая дом Антипатра, он видел, как подрастала Саломея, как она из ребенка вырастала в подростка и дарила старика своей ласковой, огненной улыбкой, а потом и совсем стала большой девушкой ослепительной красоты и по-прежнему ласково относилась к «старому римскому Волку».

— Знаю я твои волчьи вкусы, — снисходительно улыбнулся Антоний. — А, в самом деле, так хороша твоя сестра? — обратился он к Ироду.

— Не знаю: красота сестры — не красота для брата, — отвечал тот уклончиво.

— Но мы уклонились от дела, — вдруг круто повернул дуумвир, — мы еще не покончили с вопросом об Иудее. Кому вручить ее судьбы, потомку Маккавеев — Антигону или потомству идумея Антипатра? Какого мнения об этом иерусалимский первосвященник, сам отрасль Маккавеев?

— Я полагаю, — после долгого колебания отвечал Гиркан, — что под управлением сыновей Антипатра Иудея будет покойнее и более верна Риму, чем под управлением моего племянника.

— А ты что скажешь, наш мудрый советник? — обратился Антоний к Мессале.

— Моя мудрость — верность Риму, — отвечал оратор, — на этой мудрости построил свой ответ почтенный первосвященник, пожертвовал ей даже и узами родства. Притом, и Антигона, и Фазаеля, и Ирода я знал еще в Риме, когда они учились у Цицерона и посещали мои студии; у Антигона — душа зверя, которого никакая сила приручить не может; для него, как для волка, его логово — весь мир, и душа иудея не сольется с мировою душою, сердце иудея не забьется никогда в одном биении с мировым сердцем — с сердцем Рима, Капитолия, Форума; иудей вечно будет чужак во Вселенной. Не то я усматривал в юных идумеях — в Фазаеле и Ироде: у них — мировая душа.

— Я рад это слышать, — сказал Антоний. — Я сам то же думал.