Теперь иерусалимляне стремились к храму перед началом жертвоприношений. Особенное движение замечалось около Овчей купели, где мыли овец, обреченных на заклание. Тут же толпились нищие, хромые, слепые. Все, казалось, ожидало какого-то чуда. Двор храма был также запружен народом, который протискивался к ларям, столикам и клеткам с голубями, также предназначенными для приношений. Продавцы и покупатели кричали, спорили, так что двор храма представлял собою какой-то неистово галдящий базар или «вертеп разбойников», как шестьдесят лет спустя и назвал его Тот, Которого не поняли фарисеи.

Вдруг словно электрический ток пробежал по толпе. Она как будто оцепенела на мгновение.

— Идет! Идет! — послышались взволнованные голоса.

Толпа расступилась. Показался ослепительной красоты юноша в блестящем одеянии первосвященника в сопровождении седовласых Семаии, Авталиона, прочих членов синедриона, а также наиболее влиятельных фарисеев и саддукеев.

— Осанна! Осанна сыну Давидову! — вдруг загремела толпа. — Осанна в вышних! — волной ходило восклицание по обширному двору храма, как шестьдесят лет спустя оно ходило и потрясало воздух, когда вступил сюда Тот, Который «не имел, где голову преклонить».

Этот возглас достиг ушей Ирода, потому что возглас этот, как эхо, повторили даже улицы иерусалимские. Царь побледнел, прислушиваясь к ликованиям толпы.

— Разве у Аристовула отец был Давид, а не Александр? — наивно спросил Рамзес, помогая своему господину одеваться.

— Нет, — отвечал Ирод, — это у глупых иудеев такой обычай: называть сынами Давида людей царского рода, как в Египте фараонов называют сыновьями Озириса и других богов... Так вон оно куда пошло, — подумал он, — шмель в одежде красивого мотылька становится опасным... Надо отослать его к дедушке и к предкам.

Но если бы Ирод видел, что делалось в храме, когда Аристовул явился перед алтарем, он пришел бы еще в большее неистовство. Умиление народа при появлении юноши не знало границ: только иудеи, изумительно страстный и впечатлительный народ, так умеют выражать свой экстаз и в радости, и в горе. Женщины рыдали навзрыд от счастья, смешанного с горькими воспоминаниями о национальных бедствиях. Мужчины выражали свои чувства то восторженными криками, то угрожающими кому-то жестами.

— Вот все, что нам осталось от нашей славы и нашего могущества, — говорили горестно старики, — оба деда его погибли насильственной смертью, отец также, дядя сложил голову под топором римского палача.

— Горе, горе Иерусалиму! — восклицал старый энтузиаст, Манассия бен-Иегуда. — Мое сердце вещает недоброе...

— Нет, нет! — восклицала иерусалимская молодежь. — Мы сплотимся около него! Мы никому не дадим его!

Душа Ирода запылала гневом и завистью, когда ему доложили наушники, что происходило в храме. Он решил не медлить ни дня, ни минуты; в адском уме его сложилось непреклонно...

— Я хочу сегодня, непременно сегодня, вот при этом, а не при завтрашнем свете этого солнца видеть у ног своих труп этого Адониса, — злобствовал он в уме, глядя, как высоко уже стоит солнце над гробницами пророков, вправо от Елеонской горы.

Он стоял в это время на галерее. Вдруг к ногам его упал молодой голубь, еще не умеющий летать. Лицо Ирода мгновенно преобразилось. Он догадался, что голубь выпал из гнезда, помещавшегося на узком карнизе галереи. Он бережно поднял его.

— Бедный птенчик, ушибся, — нежно гладил он перепуганную птичку, — не повредил ли чего? Эй, Рамзес! — крикнул он подходившему рабу.