|
И над его кроваткой в детской, как сонм ангелов, вдруг слетевшихся на одну стену, лучились живыми взглядами крохотные лица людей на маленьких, тончайшей работы портретах-миниатюрах, выполненных на холсте, металле, перламутре великими мастерами прошлого. Его личному мифу нужно было материальное подтверждение, внешняя оболочка – и он обнаружил ее на борту лайнера авиакомпании «Эр-Франс», которым возвращался из редакционной командировки, полученной благодаря подделанному им письму Общества советско-французской дружбы. К тому же Лариса в ту пору была очень красива и вполне могла стать приятным дополнением и красивой убедительной иллюстрацией личного мифа Льва Бунина. Но – не стала. Сломалась, опустилась, постарела, к тому же родители не проявили дворянского великодушия, которое просто обязано было подвигнуть их на серьезные жертвы ради любви единственной дочери. Миниатюры, библиотека, собственноручное посвящение Пушкина в альбоме одной из бабушек оказались не про его, Бунина, честь. Миф получил сильную пробоину, когда они с Ларисой оказались выброшенными на грязную и злую рабочую окраину – пристанище опустившихся московских интеллигентов и так и не поднявшихся, даже обретя свободу, рабов. За это Бунин Ларису ненавидел и ждал только случая бросить навсегда, забыв как страшный сон и на прощание – уж непременно! – пнув побольнее.
Однако судьбе было угодно распорядиться совершенно иначе.
Сначала в доме стали появляться деньги. Для Лены это означало много вкусной еды, красивые, никогда не виданные платья и туфельки, джинсики, маечки, курточки и много всякой яркой одежды, от которой рябило в глазах. Отец приносил ее ворохами, вытряхивал из необъятных пакетов, и Лена под его руководством с восторгом примеряла все это богатство пред облупленным зеркалом старого гардероба. Мать осуждающе поджимала губы и в отсутствие отца объясняла Лене, приводя для убедительности яркие примеры из классики, что не одежда красит человека и по наряду только встречают… Все это Лене было хорошо известно, но счастье от возможности появиться во дворе не втягивая голову в плечи, потому что рукава растянутой вязаной кофточки намного короче допустимого и об этом не преминула заметить дворовая модница Эльвирка, было таким огромным, что, возможно и вечные, мамины истины отступали на второй план. Потом наступит время, когда Лену совершенно перестанет волновать, во что она одета, и тогда уже мать начнет убеждать ее уделять больше времени своей внешности, как всегда, впрочем, невпопад, потому что новое Ленино окружение имело свои очень четкие представления о стильной одежде и этим представлениям ее гардероб вполне соответствовал. Но все это произойдет несколько позже. А пока чудеса продолжались: в доме появился большой цветной телевизор, сменив старенький, собранный из каких-то отдельных частей и тысячу раз после этого перепаянный отцом, но все равно ломающийся от малейшего перепада напряжения в сети. И главное чудо – видеомагнитофон, с целым ворохом кассет в ярких картонных коробках. Словно отворилось невидимое ранее окно – и в него полноводным красочным потоком хлынул волшебный незнакомый мир. Конечно, мать сразу же ввела жесткую цензуру, но и ее заворожила экранная жизнь – вечера напролет она сидела возле телевизора, проглатывая, как раньше книги, одну кассету за другой, не замечая времени и забыв о повседневных обязанностях. Впрочем, книги гоже появились новые – яркие, в глянцевых суперобложках. Любитель хороших детективов, отец рано приобщил к ним Лену – теперь она могла читать Чейза и Гарднера, и читала запоем. Потом появилась новая машина, у отца стало больше времени – многое теперь делали его подчиненные – коллектив скромного кооператива разрастался в небольшую, но вполне устойчивую фирму, – он стал возить Лену в школу, после некоторого сопротивления сдалась и мать – ее отец тоже подвозил на работу и лишь потом отправлялся по своим делам, правда, возвращался он теперь поздно, часто уезжал в разные города – предприятие его процветало. |
